XVIII век. Приехавшего с радужными надеждами в Россию Томаса де Вильнева (1715–1794) арестовывают как тайного соглядатая. Но «бироновщина» вскоре заканчивается, и де Вильнев становится поручиком российской армии. На войне против Пруссии он получает орден и чин майора. Его шлют служить… на Алтай. Здесь, спустя десять лет, уже в чине полковника, де Вильнев становится комендантом города Томска. Отважный офицер, общественный деятель, умный, радеющий за порученное дело чиновник, естествоиспытатель, алхимик, мечтающий об эликсире молодости и философском камне, он до конца лет своих остался душевно тонким, романтичным человеком, пронесшим через всю жизнь высокое чувство любви к простой русской крепостной девушке, с которой в молодости едва успел познакомиться.Роман «Ребро Адама» повествует о том, как знатный молодой человек, учившийся за границей и ставший на родине стольником патриарха, в 1644 году попал в опалу, но не захотел стать послухом – шпионом в среде золотой молодежи. Так Григорий Плещеев-Подрез оказался в далеком сибирском городе Томском, только что построенном в глухой тайге на крутой горе близ полноводной реки…
© Климычев Б. Н., 2013
© ООО «Издательство «Вече», 2013
Дворец Жеваховых располагался в уютном саду за Ивановским монастырем. Высоченные липы заглядывали в окна. Экипаж остановился у парадного крыльца. Томас позвонил и попросил лакея известить обитателей дворца о своем прибытии.
На парадной лестнице Томаса встретил величественный дворецкий в английском парике и с длинным жезлом в руке.
Спустившись с парадной лестницы ровно наполовину, Томаса ожидал Пьер. Он простер к своему сокурснику руки, крепко обнял его. Взял под руку, повел.
В большой парадной комнате ждали гостя родители Пьера: княгиня Ксения Михайловна и князь Георгий Петрович.
Пьер подвел Томаса к ним, улыбнулся:
– Позвольте вам представить, дорогие родители, моего товарища Томаса Девильнева. Это с ним разделял я все тяготы студенческой жизни, все трудности постижения наук. Это с ним столько лет терзали нас сорбоннские профессора, словно злые гарпии, навсегда отравив нашу младость.
Княгиня спросила:
– Каково доехали?
Томас поблагодарил, сказал, что доехал он великолепно и получил массу самых приятных впечатлений.
– Рад вас видеть! – по-французски сказал старый князь, сделав приглашающий жест. А по-русски обратился к жене:
– Сему французскому молодцу крепко надрал уши русский мороз! Уши у него того гляди отвалятся.
Княгиня шикнула:
– Вдруг он понимает по-русски!
– Откуда? – сказал князь. – У них русского не изучают, хотя одна наша славянка была их королевой. Была в одиннадцатом веке такая королева Анна Ярославна, дочь Ярослава Мудрого, вышедшая замуж за Генриха Первого. Именно она построила аббатство Сансон. Осталась от неё древняя славянская библиотека. Рунические книги, написанные на деревянных дощечках и схваченные железными кольцами. Да вот еще сватали за Людовика Пятнадцатого нашу цесаревну Елисавету, дщерь Петра Великого. Да не сладилось. Я чаю, жители Франции русского языка не разумеют.
Дворец подавлял своей помпезностью, обилием золотого тона. Были вызолочены витые колонны, искусные изваяния и даже изразцы печей и ступени лестниц.
Сотни свечей горели в хрустальных люстрах. Огоньки бежали по паркету, похожему на чистые воды пруда. На полу там и сям стояли фарфоровые вазы в рост человека и в них благоухали огромные розы всех цветов и оттенков.
В простенках тихо тикали и мелодично названивали часы, исполненные знаменитейшими швейцарскими мастерами. В центре одной залы была помещена ваза из уральской яшмы, с фонтаном высоких струй.
Петр и Томас следовали за князем и княгиней. И высокие лакеи в белых пудреных париках распахивали створки все новых и новых величественных дверей. Наконец они попали в залу с огромным столом, заставленным бутылками и яствами. В углу этой залы сидел искусственный филин. Его глазами были крупные агаты. Неведомым образом сей филин громко ухал, махал крыльями, качал головой и мигал, когда вносили новые блюда.
Пьер выпил за обедом много шампанского, чем вызвал неудовольствие родителей.
На другой день Пьер и Томас отправились в дорогой княжеской карете осматривать великий город.
Пьер прежде всего выразил сожаление, что не удастся показать другу настоящую боярскую Москву, какой она была до пожара 1737 года. Тогда Москва почти вся выгорела от свечи, забытой перед иконой. А сколько было многоярусных деревянных теремов, украшенных чудной резьбою. Всё улетело столбами дыма в небеса, от деревянных дворцов остались лишь кучи золы. Выгоревшие кварталы кое-где до сих пор не застроились. Но все равно в Москве в тысяча семьсот тридцать девятом году было на что посмотреть!
Кремлевские башни были наверху украшены шатрами. Пьер показывал изукрашенный затейливо, словно праздничный хлеб, собор Василия Блаженного. На возвышенных местах сияли золотом главки церквей. С краснокирпичными строениями соседствовали остатки старинных известняковых белокаменных палат.
– А это Ивановский холм! – указал вперед Пьер. – Сие Ивановский монастырь, кирпичный, с белыми фризами, смешавший в себе европейское барокко и московскую готику. Главный собор тут посвящен усекновению главы Иоанна Предтечи, который считался ангелом Ивана Четвертого, Грозного. Место называлось Чертовы кулижки. Так и говорили: «На угоре, в старых садах у Чертовых кулижек!»[1]
Почему так? Была при монастыре нищепитательница[2]. Однажды повадился в сию нищепитательницу черный дух ходить. Озоровал. Нищих с полатей сбрасывал, камни в них метал, дверьми хлопал. Пришел митрополит Илларион, и давай кропить по стенам святой водой. Молитву читает, на кулички встал, на коленки, то есть, а дух-то ему под ноги подкатывается в виде черного кота, поклоны бить мешает. Илларион молитвой все преодолел и духа от монастыря отвадил.
