Тема обсуждения сменилась на положение каторжан и ссыльных. Студенты, перебивая друг друга, рассказывали о вопиющих случаях, творящегося там начальственного беспредела.
Я почувствовал, что скользкие разговоры на антиправительственные темы, стали меня немного напрягать. Трактир, всё-таки не подходящее место для подобных дискуссий. Слишком много чужих ушей. Положение спас, кричаще выряженный пожилой цыган. Подойдя к нашей компании, он под гитарный перебор, затянул какую-то заунывную песню.
Интересная идея пришла мне в голову. Захотелось немного похулиганить. Жестом, остановив эту «смерть для моих ушей», я наклонившись к ромалэ, озвучил ему своё коммерческое предложение. Придя к консенсусу, мы закрепили соглашение. Протянув мне гитару, он с достоинством принял рублёвую монету. Предвкушающе пошевелив пальцами, я взялся за инструмент.
По Большому Сибирскому тракту
Далеко-далеко за Байкал,
С двору от дому
Да, в Акатуй-тюрьму
По этапу кандальный шагал.
Год почти он пылил по дорогам
В холод, голод, полуденный зной.
На попутке крик,
Да на поверке штык -
Рвал униженно шапку долой.
Пёс-солдат до смерти бил,
Поторапливал в Сибирь.
Сей теперь сама да жни -
Муж твой нынче каторжник.
Арестантская тяжкая доля:
По коротким ночам не до сна.
Ох, и глубока
Бирюса-река,
Как острожная доля, черна.
Гонят партию в землю глухую,
В Акатуйский проклятый рудник.
Там плетьми свистят,
Там в тифу горят,
В небе - крест, а свобода - над ним.
Бур калёный "тук" да "тук",
Да цепей кандальных звук.
Веселей, ребята, бей,
Сил, ребята, не жалей.
Истоптались тяжёлые бродни,
Почернело младое лицо,
И засватанный
Вечной каторгой
На тюремное лёг он крыльцо...
То не море-окиян -
Стонут души россиян,
По судьбе заверчены
Каторгою нерчинской.
По Большому Сибирскому тракту
Далеко-далеко за Байкал,
С двору от дому
Да в Акатуй-тюрьму
По этапу кандальный шагал. (А. Розенбаум)
Студенты восторженно захлопали в ладоши. Я обратил внимание, что люди за соседними столиками, также активно греют уши.
Заметив, двух подозрительных типов, с непонятной целью направившихся в нашу сторону, я на всякий случай, распахнув пиджак, незаметно продемонстрировал им рукоятку нагана. Бородатый, крепко сложенный, идущий впереди мужчина – в отрицательном жесте, выставил вперёд руки.
- Просьба у нас к тебе. Хорошо поёшь, аж душу рвёт. Спой для нас, - показал он на притихший зал. Что-нить наше, жиганское. Уважь общество.
- Ноу проблем, - блеснул я знанием языка заклятых заморских друзей.
Постой, паровоз, не стучите, колёса,
Кондуктор, нажми на тормоза.
Я к маменьке родной с прощальным поклоном
Спешу показаться на глаза.
Не жди меня, мама, хорошего сына,
Твой сын не такой, как был вчера.
Меня засосала опасная трясина,
И жизнь моя — вечная игра.
А если посадят меня за решётку,
В тюрьме я решётку пробью,
И пусть луна светит своим продажным светом,
А я всё равно убегу.
А если заметит тюремная стража,
Тогда я, мальчишечка, пропал.
Тревога и выстрел, и вниз головою
Под стену тюремную упал.
Я буду лежать на тюремной кровати,
Я буду лежать и умирать.
И вы не придёте, любезная мамаша,
Меня перед смертью целовать.
Летит паровоз по долинам и взгорьям,
Летит он неведомо куда.
Я к маменьке родной, больной и голодной,
Спешу показаться на глаза.
Постой, паровоз, не стучите, колёса,
Есть время взглянуть судьбе в глаза.
Пока ещё не поздно нам сделать остановку,
Кондуктор, нажми на тормоза.
Пока ещё не поздно нам сделать остановку,
Кондуктор, нажми на тормоза…
Посчитав не на долго наступившую тишину в зале, достаточным комплиментом за своё выступление, я посмотрел на бородатого. Смахнув рукавом нечаянную слезу, тот благодарно кивнул головой. Повинуясь его знаку, половой поставил нам на стол, украшенную невзрачной этикеткой, новую бутылку водки.
Не, побрезгуйте, - прокомментировал его действие источник презента.
И мы не побрезговали. К сожалению, такая ударная доза алкоголя, оказалась слишком большой для наших неокрепших молодых организмов. Не рассчитав свои силы, мы пали в неравной борьбе с зелёным змием. Помню какое-то настойчивое бу-бу-бу на ухом: Адрес, адрес? Где живёшь? На, которое, я даже, что-то отвечал.
Мимо моего сознания прошло, как коренастый, по жизни носящий погоняло – Федька Рваный, имевший за плечами два успешных побега с сахалинской каторги, подозвав пролётку, вместе с товарищем бережно усадили на сиденье мою «уставшую» тушку.
- Интересный парнишка. И поёт необычно, - подумал Федька, когда-то закончивший два класса казанской гимназии. Поручив своим подручным проделать такую же процедуру со студентами, он внимательно проследил, чтобы мелкие шакалы, крутящиеся у залётных фраеров не обчистили у них карманы. Не смотря, на бурную, лишённую сантиментов жизнь, Федьке было не чуждо своеобразное чувство благодарности.
Мимо памяти прошло и окончание истории. Когда извозчик с трудом дотащил моё бессознательное тело до дома, усадив на скамеечку у палисадника. А выскочившие на шум девчонки, с ахами и охами, с трудом довели меня до кровати.
