1938 году по приказу Иосифа Сталина из Сибири в приднестровский город Бендеры ссылают общину урок. Урки в изложении Николая Лилина — это не обычные воры или бандиты, а древний сибирский клан благородных преступников, фактически отдельная малая народность. Они живут в строгом соответствии с собственным моральным кодексом, в котором, в частности, говорится, что настоящие урки обязаны презирать власть, какой бы она ни была, царской, коммунистической или капиталистической. Урки грабят сберкассы, товарняки, корабли и склады, но живут очень скромно, тратя награбленное лишь на иконы и оружие. Они зверски расправляются с милиционерами, но всегда приходят на помощь обездоленным, старикам и инвалидам. Чуть ли не с пеленок учатся убивать, но уважают женщин.В 1980 году в одной из наиболее авторитетных семей этой общины рождается мальчик Николай (позже ему дадут прозвище Колыма). Книга написана от его лица. На обложке говорится, что это автобиография, а Николай Лилин — «потомственный сибирский урка». «Сибирское образование» — это сборник его воспоминаний о взрослении в большой сибирско-молдавской криминальной семье. Первое оружие, первая сходка, первая отсидка, парочка убийств, гибель друзей, вторая отсидка, обучение ремеслу тюремного татуировщика.Жизнь сибирского мальчика, воспитанного целым преступным сообществом, стала живым противоречием, а именно «честным преступником». Уличные приключения, дни у реки, столкновения между подростками-воинами. И прежде всего знание стариков, которые несут татуированное существование на коже и терпеливо и строго передают свой способ понимания мира. Приднестровье, земля всех и никого, перекресток международных торгов и мужских историй. Во Вселенной, которая не похожа ни на кого другого, где свирепость и альтруизм сосуществуют с естественностью, необычная Жизнь, рассказанная теми, кто жил в интенсивном и выразительном стиле.
«Кто-то наслаждается жизнью, кто-то страдает от нее; мы боремся с ней.»
Эти мемуары основаны на собственном опыте автора. Имена были изменены, персонажи объединены, а события сжаты. Некоторые эпизоды представляют собой воссоздание воображения, и эти эпизоды не предназначены для изображения реальных событий.
Я знаю, что этого не следует делать, но меня так и подмывает начать с конца.
Например, с того дня, как мы пробежали по комнатам разрушенного здания, стреляя во врага с такого близкого расстояния, что почти могли дотронуться до него руками.
Мы были измотаны. Десантники работали посменно, но мы, диверсанты, не спали трое суток. Мы шли вперед, как морские волны, чтобы не дать врагу возможности передохнуть, провести маневры или организовать свою оборону. Мы всегда сражались, всегда.
В тот день я оказался на верхнем этаже здания с Шу, пытаясь уничтожить последний тяжелый пулемет. Мы бросили две ручные гранаты.
В пыли, которая падала с крыши, мы ничего не могли разглядеть, и мы оказались лицом к лицу с четырьмя врагами, которые, как и мы, блуждали, как слепые котята, в сером грязном облаке, от которого воняло мусором и сгоревшей взрывчаткой.
За все время моего пребывания в Чечне я никогда ни в кого не стрелял с такого близкого расстояния.
Тем временем на первом этаже наш Капитан взял в плен и в одиночку убил восьмерых врагов.
Когда я вышел с Шу, я был совершенно ошеломлен. Капитан Носов просил Москву присмотреть за пленным арабом, пока он, Ковш и Зенит отправились проверять подвал.
Я сидел на лестнице рядом с Москвой, напротив испуганного заключенного, который продолжал пытаться что-то сообщить. Москва его не слушал, он был сонным и усталым, как и все мы. Как только капитан отвернулся, Москва вытащил свой пистолет — австрийский «Глок», один из его трофеев — и с высокомерной ухмылкой выстрелил пленному в голову и грудь.
Капитан обернулся и с жалостью посмотрел на него, не говоря ни слова.
Москва закрыл глаза и сел рядом с мертвецом, охваченный изнеможением.
Глядя на всех нас так, как будто он видел нас впервые, Капитан сказал:
«Это уж слишком. Все в машины! Мы едем отдыхать в тыл».
Один за другим, как зомби, мы двинулись к нашим машинам. Моя голова была такой тяжелой, что я был уверен, что если я остановлюсь, она взорвется.
Мы вернулись в тыл, на территорию, контролируемую и обороняемую нашей пехотой. Мы мгновенно уснули; у меня даже не было времени снять куртку и пояс с боеприпасами, прежде чем я провалился в темноту, как мертвец.
Вскоре после этого Москва разбудил меня, ударив прикладом своего «Калашникова» по моей куртке на уровне груди. Медленно и неохотно я открыл глаза и огляделся; я изо всех сил пытался вспомнить, где я нахожусь. Я не мог сфокусироваться на чем-то.
Лицо Москоу выглядело усталым; он жевал кусок хлеба. На улице было темно; невозможно было сказать, который час. Я посмотрел на свои часы, но не смог разглядеть цифры; все было как в тумане.
«Что происходит? Как долго мы спали?» Я спросил Москву усталым голосом.
«Мы совсем не спали, брат… И я думаю, что нам придется бодрствовать еще довольно долго».
Я обхватил лицо руками, пытаясь собраться с силами, чтобы встать и привести в порядок свои мысли. Мне нужно было поспать, я был измотан. Мои брюки были грязными и мокрыми, куртка пахла потом и свежей землей. Я был измотан.
Москва отправилась будить остальных:
«Давайте, ребята, мы уезжаем немедленно… Мы нужны».
Все они были в отчаянии; они не хотели вставать. Но, ворча и проклиная, они с трудом поднялись на ноги.
Капитан Носов расхаживал с телефонной трубкой у уха, а пехотинец ходил за ним по пятам, как домашняя собачка, с полевой рацией в рюкзаке. Капитан был зол; он продолжал повторять кому-то по радио, что это был первый перерыв, который мы сделали за три дня, и что мы на пределе наших возможностей. Все было напрасно, потому что в конце концов Носов сказал отрывистым тоном:
«Есть, товарищ полковник! Подтверждено! Приказ получен!»
Они отправляли нас обратно на линию фронта.
Я даже не хотел думать об этом.
Я подошел к металлическому резервуару, полному воды. Я опустил в него руки: вода была очень прохладной; она вызвала у меня легкую дрожь. Я засунул всю голову в барабан, прямо под воду, и держал ее там некоторое время, задерживая дыхание.
Я открыл глаза внутри резервуара и увидел полную темноту. Встревоженный, я высунул голову наружу, хватая ртом воздух.
Темнота, которую я увидел в резервуаре, потрясла меня. Смерть, возможно, именно такая, подумал я: темная и безвоздушная.
Я склонился над резервуаром и смотрел, как в воде отражается мое лицо и моя жизнь до этого момента.