Родриго де Бивар прибыл в Севилью не в лучшее время. Мутамиду в этот момент грозила опасность со стороны его врага Абдаллаха Музаффара, эмира Гранады.
Мутамид и Абдаллах были наследственными врагами, и их вражда носила этнический характер. Севильские Бени-Аббады были йеменскими арабами, прибывшими в Испанию в 741 г. и целиком испанизированными, тогда как гранадские Зириды были потомками берберских племен, недавно перешедших под руку сына Альмансора, а отношения между Аббадидами и берберами всегда были очень враждебными. Этническую ненависть усиливало культурное неравенство. Зириды, чьим родным языком был берберский, плохо понимали литературный арабский язык и оставались в значительной мере чужды исламской культуре; в Гранадском дворце не принимали ученых, литераторов и певцов. Напротив, Мутамид Севильский был превосходным поэтом, и благодаря щедрости эмира его литературный двор блистал среди прочих. Поэтом был первый министр Севильи, незаурядной поэтессой — любимая жена Мутамида, султанша Румайкия, прославившаяся своими стихотворными импровизациями в местах отдыха на берегах Гвадалквивира, импровизациями, которыми она завоевала сердце монарха, и еще более прославившаяся безудержными и несуразными причудами, подвергавшими суровым испытаниям любовную галантность и изобретательную щедрость любящего супруга, как сообщает нам наш дон Хуан Мануэль.
Когда Аббадиды и Зириды начали соперничать, они владели государствами, равными по площади, но постепенно положение Зиридов становилось все хуже. В 1073 г., когда Абдаллах воцарился в Гранаде, ему уже принадлежала лишь территория столицы. Зато Мутамид, захватив в 1070 г. Кордову, а в 1078 г. Мурсию, добился того, что его эмират стал самым богатым мавританским государством Испании, и обеспечил верховенство старинной андалусской знати над невежественными берберскими пришельцами.
Молодой Зирид Абдаллах, поддавшись на уговоры покойного толедского эмира Мамуна, приверженца имперской политики Альфонса, согласился платить дань императору. Несомненно, для получения этой дани и оказались в Гранаде четверо крупных вассалов Альфонса, главным из которых был граф Нахеры Гарсия Ордоньес.
Следуя императорской политике натравливания андалусских эмиров друг на друга, они организовали набег на севильскую территорию. Возможно, императору было не по вкусу чрезмерное усиление Мутамида. Но Гарсия Ордоньес поступил очень неосмотрительно, начав враждебные действия против Мутамида как раз в момент, когда тот, собираясь выплачивать дань, мог потребовать помощи от Кампеадора.
Сид, уполномоченный принять севильскую дань, счел своим долгом защитить данника и написал эмиру Гранады и кастильским рикос омбрес, умоляя из уважения к императору Альфонсу отказаться от мысли напасть на эмира Севильи. Но те, рассчитывая на многочисленность своего войска, не только пренебрегли просьбой Сида, но и подняли его на смех; они вступили на земли Мутамида, разорив их вплоть до пограничного замка Кабры.
Столкновение Сида и Гарсии Ордоньеса
Родриго, которому Альфонс семь лет не давал возможности для подвигов, увидел, что его час настал. Возглавив маленький отряд, взятый им с собой в качестве эскорта, он двинулся навстречу захватчикам и вступил с ними в тяжелый и длительный бой.
Воины гранадского эмира — как мавры, так и христиане — понесли тяжелые потери и наконец в беспорядке бежали, а сам Гарсия Ордоньес и многие другие рыцари попали в плен.
Старая поэма о Сиде, вероятно, сгущает краски, сообщая, что Кампеадор обидел графа Нахеры, схватив его за бороду и вырвав из нее большой клок — тяжелейшее оскорбление, которое фуэрос признавали основанием для пожизненной вражды. Но пусть до этого и не дошло, самого факта пленения было достаточно, чтобы высокомерный граф Нахеры был уязвлен до глубины души. История говорит нам только, что Сид продержал пленников три дня, чтобы удостовериться в окончательности своей победы, а потом отпустил, оставив себе, однако, шатры и оружие побежденных.
Эта победа, одержанная Сидом с небольшим числом рыцарей над многочисленным вражеским войском, имела широкий резонанс. Арабские историки называли ее не обыкновенной, а христианский народ, хуглары и хронисты, в память о ней дали графу Нахеры унизительное прозвище — дон Гарсия Кабрский, прочно связав с его именем место его знаменитого поражения. Дону Гарсии, несмотря на его родовитость и брак с самой высокородной принцессой, не хватало личного благородства и подходила обидная кличка; христиане звали его также «Курчавый Граньонец» (еl Crespo de Granon), а маврам он был известен как «Косоротый».
