А ведь Сид в начале этой затяжной и мучительной осады письменно поклялся отомстить за убийство аль-Кадира. Он обвинил Ибн Джаххафа в преступлениях, как это делали и многие другие; вот почему, чтобы вновь признать Ибн Джаххафа кадием, он считал необходимым провести допрос, не скрыл ли тот известную особую драгоценность убитого. Кампеадор хотел придать этому акту такую же важность, как и подписанию договора о сдаче города, и потребовал от Ибн Джаххафа клятвы в присутствии самых уважаемых представителей обоих вероисповеданий. Ибн Джаххаф торжественно поклялся в своей невиновности, заявив перед всеми, что у него этой драгоценности нет. Родриго пообещал оставить Ибн Джаххафа на посту кадия и уважать неприкосновенность его особы и имущества, но четко оговорил: если в дальнейшем он, Родриго, обнаружит у кадия эту компрометирующую драгоценность, то лишит его своего покровительства и сохраняет за собой право пролить его кровь как цареубийцы. Это условие было подтверждено подписями самых высокопоставленных христиан и мусульман. Тем самым Сид давал знать, что убийство эмира — его вассала и протеже неминуемо будет наказано, как только найдутся виновные.
Кадий не думал, — пишет Ибн Бассам, — какие несчастья и испытания готовит ему судьба за эту опрометчивую клятву.
Речь Сида о принципах управления городом
Прошло четыре дня оккупации, и Сид велел оповестить по городу и окрестностям, чтобы в понедельник, 19 июня, все уважаемые мужи собрались в предместье Виль-януэва, в загородном эмирском дворце, где он в это время остановился. Туда прибыли как горожане, так и держатели окрестных крепостей, и, когда все собрались, на помост перед ними, богато устланный коврами и дорожками вышел Сид, и, призвав всех слушать, начал важную речь. Ибн Алькама старательно зафиксировал ее, потому что в отсутствие договора о капитуляции (ведь он был аннулирован) те соглашения и установления, которые собирался ввести Сид, став хозяином города, должны были сделаться уставом, согласно которому он будет править.
«Я — человек, у которого никогда не было королевства, — сказал им Сид, — и ни у кого в моем роду его не было; но с того дня, когда я прибыл в этот город, я им гордился, страстно желал им владеть и молил нашего Господа, чтобы Он отдал мне его. И видите, каково могущество Бога: в день, когда я приехал осаждать Хубалью, у меня было всего четыре хлеба, а теперь мне Бог оказал такую милость, что я приобрел Валенсию и стал ее хозяином. И теперь, если я стану поступать с ней по справедливости и устремлять свои деяния к добру, Бог оставит ее мне; но если буду поступать дурно, кичиться и кривить душой, — знаю, Он ее у меня отберет.
Поэтому пусть отныне каждый из вас идет в свои вотчины и владеет ими, как привык: ибо я прикажу тем, кто собирает подати, чтобы не отбирали более чем десятину, как велит ваш закон».
Политику снижения податей проводил и Альфонс, чтобы побудить мавританские поселения, столь притесняемые своими таифскими эмирами, подчиниться ему; Сид теперь учитывал также религиозное понятие десятины, которое в качестве долга мусульманина вновь стали утверждать альморавиды.
Кампеадор продолжил речь заверением, что будет усердно заниматься вопросами управления и всегда
Я желаю помогать вам и исцелять ваши горести, поэтому скорблю о крайней нужде, которую вы испытали, мне больно оттого, что вы страдали от сильного голода и большой смертности. Если бы то, что вы в конце концов сделали, вы бы сделали раньше, вы не дошли бы до таких бедствий, не платили бы тысячу динаров за каис44 пшеницы; но я намерен добиться, чтобы вы покупали его за динар. И теперь живите в своей земле спокойно: я запретил своим людям брать в Валенсии в плен хоть мавра, хоть мавританку, а если кто-то пренебрежет этим запретом, возьмите пленного, освободите его и убейте того, кто его захватил, и вы не понесете за это никакого наказания». Запретив таким образом порабощение побежденных, военнопленных, Сид показал еще один пример уважения к мусульманам.
Закончив речь, Сид велел слушателям удалиться, и они разъехались — кто в Валенсию, кто в окрестные замки; все были очень довольны услышанными обещаниями. Даже самые недоверчивые освобождались от великого страха, жившего в их сердцах. Лишь самые завзятые приверженцы альморавидов уверяли, что столь благие заверения не могут, не должны воплотиться в жизнь.
Последствия провозглашения первого устава Валенсии
