— Антон же музыкантом был, — напоминает она.
— Ну да. Cool, — подыгрываю, и Len'a (crazy), не замечая моей иронии, невозмутимо кивает:
— Он хотел работать в Лондоне. Петь по клубам. Может быть, даже на улице выступать. Проблема в том, что бритты оказались анекдотично снобскими. Ни в одном клубе с нами даже не пожелали разговаривать.
— И почему это меня не удивляет? — пробормотала я.
— На улице тоже проблемы. Как только Антон раздевался и начинал петь, нас забирали в полицию и твердили о каком-то штрафе в пятьсот фунтов, который мы должны уплатить за нарушение нравственного спокойствия треклятых лондонцев.
— Раздевался, прости? — переспросила я.
— Ну он же концептуалистом был, — невозмутимо объяснила Лена, — мог петь только голым. Ему было что показать — такое тело! И татуировка на пенисе. Кстати, во время выступления у него всегда была эрекция.
Ужас какой!
— Ну и когда мы поняли, что деньги кончаются, а мы так ничего и не добились, у Антона началась депрессия. Ведь денег он в долг набрал. Он был уверен, что все отобьет, и тратил, не задумываясь. А потом понял, сколько надо вернуть, и ужаснулся. Тогда мы переехали из отеля в студенческий хостел и потратили все оставшееся на наркоту.
— Логично, — хмыкнула я.
— Антон решил привезти немного в Москву, толкнуть на Арбате и вернуть таким образом хотя бы часть долга. Но британская таможня — это звери, скажу я тебе.
— Видимо, не такие уж и звери, раз ты сидишь сейчас передо мной, а не гниешь за решеткой.
— Да ну тебя! Такие, как я, всегда выплывают. Бедный Антон… — некстати вздыхает она. — Я ведь замуж за него собиралась. Ему было всего двадцать восемь лет…
— Такие долго не живут.
— Ты права. Но я его никогда не забуду. Не чета Пупсику, — неожиданно произносит она, хотя отрицательные стороны Пупсика — это табу.
— Зачем же ты?…
— Потому что, — сказала как отрезала.
— Лен, ну куда все это делось? Вроде бы совсем недавно…
— Не заводи опять свою волынку, Глань! Меня все устраивает.
Но…
Времена меняются. И если у тебя не получается подстраиваться, можешь автоматически записывать себя в лузеры.
Единственным в нашей троице флегматиком была Маринка — ее нордический нрав нельзя было даже сравнивать с Ленкиной патологической истеричностью и моими спонтанными психозами. Пожалуй, я лишь однажды видела ее гипертрофированно оживленной: на кассете с порнофильмом, в котором она играла главную роль. То был не просто снятый на видео примитивный трах, но целая пантомима с претензией на некоторую художественность. Маринка, играющая этакую бравую, направо и налево дающую веселушку, смотрелась крайне неестественно, я даже за нее расстроилась. Актрисой она была никудышной. Если и смогла бы кого-то сыграть, то только порно-Офелию, задумчивую, вальяжную, с печальными умными глазами.
Поэтому невозможно описать степень моего удивления, когда тем субботним утром она ворвалась в мою квартиру, точно ураган в безмятежный приморский городок.
Спросонья я ничего не поняла. Не снимая уличной обуви, Маринка носилась по моему паркету, возбужденно размахивала пакетом со свежими бубликами и что-то орала о том, что скоро она всех сделает, а заодно купит себе соболью шубу и красную «audi TT».
Я кое-как усадила ее за стол, заставила выпить успокоительного травяного чаю и только потом спросила:
— Что случилось? Тебе тоже предложил руку и сердце какой-нибудь Пупсик?
— Ты даже не представляешь, — ее глаза сияли, как будто она экстази объелась. — Все круто! Я буду сниматься в фильме Шиффера!
— А кто это?
— Ах да, ты же не из наших! — спохватилась она. — Это крутейший немецкий режиссер. Вчера была на кастинге и меня взяли! Глашка!!! Взяли!!!! — она издала маловразумительный победный клич.
После того как мне пришлось скормить ей все наличествующие в холодильнике продукты, хоть как-то соизмеримые с понятием «вредные вкусности», и споить бутылку испанского вина, Маринка наконец начала говорить более-менее внятно.
— Шиффер — режиссер, — блестя глазами, объяснила она, — он снимает эстетские фильмы. В мире немного тех, кто вкладывает в порнографию деньги. Обычно все заинтересованы в примитиве. И создатели, и, что уж там говорить, покупатели. Но есть отдельные ценители, готовые платить за по-настоящему качественное порно. И актрисе, которая в таком засветится, уготована иная, чем другим, потрясающая судьба.
— Какая же? — насторожилась я. Я считала себя давно вышедшей из возраста безоговорочной доверчивости. А вот Маринка в тот момент была похожа на восторженного ребенка.
— Открываются двери, о которых ты раньше и мечтать не могла. Тебя приглашают на party, к которым девушек вроде тебя сегодняшней на расстояние пушечного выстрела не подпускают. Звездой ты, конечно, с одного такого фильма не становишься, хотя кто знает… Но это гигантский шаг вперед.
— И он выбрал тебя, — задумчиво повторила я, — а кастинг большой был?
Маринка обиделась.
— Хочешь сказать, что в меня не верила? Не верила, что меня можно выбрать из большого количества претенденток?! О чем с тобой тогда говорить, разве может считаться подругой…
