Раньше, в юности, она много читала. До того, как поняла, что счастлива. Раньше она задавала себе много вопросов. До того, как стала красивой, ухоженной, хорошо одетой домашней зверушкой. До того, как научилась избегать любых осложнений. У нее был своеобразный предлог не задумываться о будущем: короткая линия жизни. Когда-то давно ей нагадали раннюю смерть. Так она и полагала, беспечно примирившись с судьбой. А вдруг случится дожить до старости? Она попробовала представить себя старой, брошенной Шарлем, бедной, добывающей хлеб насущный тяжким трудом. Но напрасно пыталась она запугать себя этими картинами. Что бы с ней ни случилось, Сена у Гран Пале останется все так же сверкать золотом. И это представлялось ей самым главным в жизни. И еще ей казалось, что она может обойтись и без дорогого автомобиля, и без манто от Лароша. Та же мысль приходила в голову Шарлю, и это его расстраивало. Как всегда после свидания с Антуаном, на нее накатила волна нежности к Шарлю, ей захотелось поделиться с ним своим счастьем.
Она не могла подумать, что как раз в эти минуты Шарль, привыкший, что в дневные часы она почти никогда не выходит из дома, метался по квартире, точно зверь в клетке — как она сама три часа назад, мучаясь: «А вдруг она не придет?». Она никогда об этом не узнает. Когда Люсиль вошла, Шарль с «Мондом» в руках лежал на диване: он слышал, как она подъехала.
— Хорошо прошел день? — спокойно спросил Шарль. Она нежно поцеловала его в щеку. От него пахло ее любимым одеколоном. Надо купить такой же Антуану.
— Хорошо, — ответила она, — только мне стало страшно…
Она спохватилась. Ей хотелось поболтать с Шарлем, все ему рассказать. У нее чуть было не вырвалось: «Мне стало страшно, что Антуан не придет, я испугалась, что люблю его». Но так нельзя говорить. И не с кем поделиться переживаниями этого страшного дня. Она не любила открывать сердце и никогда о том не жалела. Сегодня ей впервые сделалось грустно, что не с кем поговорить по душам.
— …мне стало страшно, что я оказалась в стороне…
— В стороне от чего?
— От жизни. Такое чувство, словно она проходит мимо. То, что люди называют жизнью. Шарль, скажите, неужели правда необходимо любить, страдать в любви, работать, заботиться о деньгах, — неужели без всего этого жизнь не бывает полной?
— Вовсе нет, — ответил Шарль. — По крайней мере, если вы и без того счастливы.
— Так вы считаете, это возможно?
— Вполне.
Что-то в его голосе, какая-то странная, отрешенная интонация, растрогало Люсиль.
Она подсела к нему на диван и стала гладить это красивое усталое лицо, Шарль закрыл глаза, на губах блуждала улыбка. Люсиль показалась себе доброй, способной сделать его счастливым. Она гнала мысль, что доброта эта проснулась в ней потому, что Антуан пришел. Что, не приди он, она бы возненавидела Шарля. Когда мы счастливы, все окружающие кажутся нам пусть второстепенными, но соучастниками нашего счастья. Только потеряв его, мы понимаем, что то были лишь случайные его свидетели.
— Что мы делаем нынче вечером? — поинтересовалась она.
— Мы приглашены на ужин к Диане, разве вы забыли?
В его голосе прозвучало недоверие и радость. Она поняла, почему, и покраснела. Ответив «да», она бы сказала правду, но в то же время и обманула б его. Не могла же она заявить: «Я забыла про ужин, но не про Антуана. Я сейчас от него. И завтра у меня с ним опять свидание».
— Про ужин я помнила, но позабыла, что у Дианы. Какое мне платье надеть?
Она
— Вы собирались что-то сказать?
— Уже забыла.
— Когда вы размышляете на отвлеченные темы, вид у вас еще более безалаберный, чем обычно.
— Обычно я кажусь безалаберной?
— Ужасно. Я бы, например, не отпустил вас одну путешествовать. Через неделю б я нашел вас где-нибудь на полпути в зале для транзитных пассажиров. Рядом — стопка прочитанных книг, и все местные бармены успели стать вашими приятелями.
Он обсуждал эту перспективу с такой искренней тревогой, что она расхохоталась. Он считал ее абсолютно не приспособленной к жизни. Пожалуй, вот это всего сильней привязывало ее к Шарлю. Именно это, а вовсе не его достаток. Он принимал как должное ее безответственность, он поддерживал выбор, бессознательно сделанный ею лет пятнадцать назад: никогда не расставаться с детством. Антуана же это выводит из себя. Созданный ею собственный образ вполне совпадает с тем, какой ее видит Шарль. Он его устраивает. Как знать, не окажется ли это сильнее страсти, если ради нее надо всем этим жертвовать?
— Давайте выпьем виски, я устал, просто с ног валюсь, — предложил Шарль.
— Полина мне не позволяет пить. Попросите двойную порцию, я глотну у вас из стакана.
