А потом он рассмеялся, и все остальные засмеялись вместе с ним, потому что (и это они тоже когда-то выяснили только опытным путём) так было принято. Все ребята смеялись, но на самом деле им хотелось разрыдаться и рыдать так несколько часов подряд. Они ненавидели себя.
Ронни чуть-чуть улыбался краешком губ, но лишь потому, что вся эта картина была донельзя идиотской. Фальшивой. Настолько бредовой, что даже слегка забавной. Особенно со стороны. Особенно для того, кто знает, что тут к чему.
Сердце Себастьяна разрывалось от происходящего. Оттого, что он не смог помочь Ронни. Оттого, что не смог побороть свой страх. Оттого, что теперь он потеряет своего единственного друга — и единственного из них, кто не побоялся хотя бы что-то предпринять. Теперь Себастьян останется совсем один.
Как он смог это допустить?
Так и закончился очередной визит представителей. Почти так же, как и многие до этого.
За небольшим исключением.
Распрощавшись с директором Барни, учителями и ребятами, представители комитета покинули здание, и понурая шеренга мальчишек побрела по коридору. Никто из них не смел посмотреть Ронни в глаза. Перед входом в комнату отдыха директор Барни, за которым они все плелись, остановился и повернулся к ним. Все замерли. Все знали, что сейчас произойдёт. И никто из них не ошибся.
— Ронни, кажется, нам есть о чём побеседовать, — чуть задумчиво сказал директор Барни. И потом, словно бы поразмыслив, добавил: — Жду тебя в своём кабинете.
— И я приду, можешь не сомневаться, — с вызовом ответил Ронни, которому уже нечего было терять. — Приду, но только для того, чтобы размозжить тебе башку какой-нибудь статуэткой с твоего стола, чёртов ублюдок!
Все стояли в немом ужасе и восхищении. Себастьяну казалось, что время останавливается, и слова Ронни эхом отдаются в голове каждого из них. Так оно и было. И это приводило их в восхищение и давало намёк на какую-то слабую надежду. Это было волшебство. Но длилось оно недолго.
Директор Барни и бровью не повёл.
— Ну-ну, — усмехнулся он и жестом пригласил Ронни за собой.
Миг волшебства закончился. Ронни как-то обмяк, опустил плечи и поплёлся за директором Барни. Все опустили глаза в пол, не в силах смотреть ему вслед. Себастьяна трясло.
Когда он всё же поднял глаза, Ронни уже почти дошёл до лестницы, ведущей в кабинет директора Барни. Замедлив шаг, Ронни расправил плечи и обернулся. Он улыбнулся Себастьяну из конца коридора, пытаясь его подбодрить, а потом стал подниматься по лестнице. Всеобщий тяжкий вздох, сдерживаемый всеми силами, вырвался на свободу. Потом все разбрелись по своим кроватям.
Ронни не вернулся.
* * *
С уходом Ронни из сердца Себастьяна ушла и надежда. Если до этого в нём худо-бедно держался какой-то стержень, то теперь он сломался. Окружающее просто перестало существовать. Себастьян постоянно прокручивал в голове то, что произошло, ненавидел Ронни за то, что тот решил высказаться и бросил его одного, ещё больше ненавидел себя за то, что не смог помочь ему и не смог сбросить с себя оцепенение страха, но ещё больше он ненавидел директора Барни. Но ненависть эта не давала сил — она опустошала. Она была безнадёжной. Без Ронни уже ничто не имело смысла. Себастьян остался один, сломленный, бесконечно чувствующий себя предателем — он ещё не отошёл от того, что произошло с Саймоном, а про Ронни и говорить нечего.
Себастьян был не против того, чтобы умереть.
Но он не мог.
Потому что в тот день, когда Ронни поднялся по той проклятой лестнице, Себастьян обнаружил на своей постели маленькую потёртую бечёвку, которую Ронни носил, не снимая, и смятую записку — всего семь слов:
Ронни оставил их на его кровати, потому что знал, что вряд ли вернётся. Что вряд ли кто-то поддержит его. Что вряд ли что-то получится. И всё равно он поступил так, как поступил.
Маленькая потёртая бечёвка. Всё, что осталось от Ронни. Себастьян поклялся себе не снимать её до самой смерти, и он сдержал клятву.
Время тянулось медленно, наряжённые дни сменяли депрессивные ночи, Себастьяну становилось всё хуже, а директор Барни вскоре вызвал к себе очередного провинившегося. Это была первая жертва после Ронни, и Себастьян, впервые повинуясь какому-то нелепому упрямству, а не голосу разума, не вполне отдавая себе отчёт в том, что он делает, прокрался следом за несчастным почти до самого кабинета. Когда за тем закрылась дверь, Себастьян, не чувствуя ничего, кроме нездорового азарта, стал подслушивать. Он даже зачем-то засёк время.
Поначалу был слышен лишь нравоучительный, но спокойный голос директора Барни, что-то втолковывающий нерадивому ученику. Но минуты через три голос стал звучать жёстче, и Себастьян расслышал слова «дьявольское отродье». И в них было столько яда, что сомневаться не приходилось — шансов выйти из кабинета у несчастного уже не было. Больше Себастьян ничего не смог расслышать, кроме интонаций директора Барни, от которой кровь стыла в жилах.
