Ее близкие коллеги по Союзу писателей знали, что Сигрид Унсет соединяет в себе две совершенно разные личности. Она могла быть отстраненной, холодной и строгой, или, как говорили некоторые, высокомерной и надменной. Но в кругу друзей Сигрид Унсет оттаивала, и тогда она блистала остроумием и могла обогнать любого мужчину по количеству выпитого за ночь виски с содовой. Во время официальной церемонии на юбилее Ибсена весной 1928 года она сначала показала себя со своей первой стороны, а потом на вечеринке присутствующим открылась совершенно другая Унсет. Иностранные гости были весьма удивлены, когда на следующий день увидели, как «снежная королева» от души веселится в окружении коллег за завтраком. Как позже рассказывала Эли Крог, Рональд Фанген сидел, прижавшись к ее груди, а Хельге Крог отдыхал у ее ног, положив голову ей на колени[492]. Про нее сочиняли анекдоты, и с годами их не становилось меньше. Среди коллег ходила история о том, как подвыпивший Матти Айкио признался, что давно мечтает о любовной интрижке с великой писательницей. Со свойственной ей невозмутимостью Сигрид Унсет ответила: «Ну что, начнем прямо здесь и сейчас?» А одно из писательских застолий она покинула под утро со вздохом:
— Ну ладно, я пошла к своему любовнику[493].
Коллеги обожали ее за изысканный сарказм и, наверное, еще сильнее за то, что она всегда держала дистанцию. Что же поделаешь, если ее «любовником» была утренняя молитва в часовне Святого Доминика? Но вопрос оставался вопросом: что же случилось с ней — женщиной, которая почти все свое творчество посвятила описанию страсти и неудержимого зова плоти? Она что же, раз и навсегда закрыла для себя путь к этому животворящему источнику? Как она могла жить с этим? Когда Унсет порвала со Сварстадом, ей было немногим за сорок, она была в самом расцвете сил. Ничто не указывает на то, что после развода эти двое устраивали свидания, равно как и на то, что она вступала в любовные отношения с другими мужчинами. В ее насыщенной событиями жизни мужчины играли роль друзей и единомышленников. Даже в самых доверительных письмах она ни словом не упоминает, чего ей стоил такой выбор. Но в последовательности ей не откажешь. Очевидно, что решение полностью совпадало с ее взглядами на целибат у католических священников. Если Унсет хотела получить прощение за отношения со Сварстадом, она должна была закрыть для себя тему незаконной любви. Но только не в своих книгах. Писательница постоянно дополняет галерею персонажей людьми, ставшими жертвой «темных сил инстинктов».
Страстная натура Сигрид Унсет нашла применение, в частности, в благотворительности. Прежде всего писательница всеми силами старалась помочь своим собратьям по перу, всегда следя за тем, чтобы чек был от анонимного отправителя. Всем оставалось только гадать, кто же оплачивал, например, пребывание в психиатрической лечебнице в Гаустаде и расходы на врачей Кристоферу Уппдалу. Только немногие в издательстве «Аскехауг» знали, что она снимала крупные суммы со своего счета. Задолго до получения Нобелевской премии она переводила значительные средства на благотворительность и настаивала, чтобы деньги выплачивались анонимно.
В эти годы в Союзе писателей Норвегии между радикалами и консерваторами разгорелась нешуточная борьба. По разные стороны баррикад оказались две коллеги Сигрид Унсет, вот уже двадцать лет бывшие ее соратницами. Нини Ролл Анкер, несмотря на свою личную дружбу с королевской семьей, придерживалась радикальных взглядов — ее даже называли «придворным коммунистом». Лагерь консерваторов возглавила Барбра Ринг. Обе боролись за лидирующие позиции, хотя было очевидно, что Сигрид Унсет с ее отстраненностью от разных течений в Союзе писателей считалась истинной королевой слова[494]. Она была выше политики двух лагерей, но все-таки с большей симпатией относилась к Нини Ролл Анкер. Унсет считала Барбру Ринг карьеристкой, готовой на все ради получения власти. Но поскольку тесная дружба с Нини Ролл Анкер постепенно сходила на нет, их альянс тоже ослабевал.
После празднования Рождества с большим наплывом гостей новый 1930 год Унсет встретила, ощущая бесконечную усталость и «греховное желание поднять мятеж против Господа или лечь и завыть»[495]. Она сделала все, что могла, чтобы соблюсти рождественские традиции, ей казалось это очень важным. Она развесила кормушки для птиц, читала вслух Диккенса, следила за тем, чтобы столы ломились от яств, а тарелки с орешками для детей не пустовали. Но внутренний конфликт, всегда проявлявшийся, когда речь шла о Сварстаде и его детях, был неразрешим. «Я не имею ни малейшего представления о том, что чувствуют мои приемные дети. Они по-своему любят меня. Хорошо и то, что у них нет склонности к доверительным отношениям, они ведут себя хорошо и вежливо. Но я не знаю, переживают ли все дети — кроме Моссе и Ханса — из-за наших странных отношений с их отцом так же, как и я»[496].
