Последний этап работы над «Идой Элизабет» был очень трудным, как она и боялась. Унсет писала толстый роман о современной жизни, в котором главной темой были отношения: мать — дети — безответственный отец. Унсет, безусловно, идеализировала главную героиню как пример того, сколько человек может испытать разочарований и какую ношу вынести, все равно находя радость в самопожертвовании ради других. Она также прошлась по идеям социальной гигиены, которые как раз начинали распространяться в Германии: в уста любезного врача со связями в Германии писательница вложила слова о том, как неэкономично для общества заботиться о непродуктивных людях. От Сигрид Унсет ничего нового не ожидали — было написано в одной датской статье, — тема книги та же, что и в ее средневековых романах: краткосрочные эротические отношения, за которые приходится расплачиваться в течение многих лет, противопоставленные жертвенной любви. Кристиан Эльстер также был строг к ней и считал, что через некоторые «пассажи, да, впрочем, и целые страницы, читатель пробирается с трудом»[538]. Диалоги воспринимались как затянутые монологи, необходимые писательнице для выражения своих хорошо известных всем мыслей. К. Ю. Хамбру, который в свое время активно содействовал тому, чтобы она получила стипендию и Нобелевскую премию, похоже, был разочарован творчеством Сигрид Унсет. Конечно, это «спокойная и тактичная проповедь, — писал он, — но имеет ли она отношение к художественной литературе? Во время чтения „Иды Элизабет“ на первый план выходят другие вопросы: педагогические, моральные, религиозные, но никак не художественные»[539].
Этот «гимн матери» получил признание в христианских кругах, в той же мере, в какой образ героя романа вызвал раздражение у сторонниц эмансипации. Возможно, Фритьоф был современной параллелью образам «содержанок» прошлого. Никто из тех, кто знал Сварстада, не мог представить себе его прототипом Фритьофа, однако среди близких Унсет снова вспыхнули споры.
Что она имела в виду под этим грубым изображением глупого и бесполезного мужчины? Они нередко слышали ее обвинения в адрес Сварстада: он-де как обычно заставлял ее тянуть весь воз на себе. Но что она хотела сказать этой пародией на мужчину? Несмотря на то что мать Шарлотту и друзей забавляло ее безжалостное отношение к героям, ее сестра Сигне считала, что в книге есть нечто тягостное и угнетающее. Она считала, что Сигрид лучше всего удавались персонажи, которых она изображала с любовью, тогда они были ясными и глубокими. Когда же старшая сестра шла на поводу у своего высокомерного презрения и отвращения к людям, ничего хорошего не получалось[540]. Сама же Унсет оправдывалась тем, что наблюдала в действительности во множестве семей: «Иногда я думаю, что „Ида Элизабет“ была достаточно жестокой книгой, хотя семья Бротё — это образ многих семей, что я знала»[541]. Роман «спасало» разве что ее требование заботы о самых слабых в обществе, этакая шпилька в сторону мнений о чистоте расы, которые распространялись уже и по Норвегии. И все же Сигне считала, что это самый слабый роман Унсет. Нини Ролл Анкер придерживалась того же мнения, но Нильс Коллетт Фогт полагал, что первые сто пятьдесят страниц незабываемы и образ Фритьофа по сути «сродни Ялмару Экдалу»{76}. По разоблачающей силе роман можно сравнить с лучшими произведениями Ибсена: «Как сильно Сигрид Унсет, должно быть, страдает от презрения к людям!» Он сообщал, что в Швеции книгу встретили как шедевр. «Она чертовски хороша! Каким глубоким, разоблачающим, опасным знанием человеческой натуры она [Унсет] обладает! Что за пугающе пронизывающий взгляд у нее»![542]
В Германии Гитлер попытался прийти к власти, осенью 1932-го он отказался стать заместителем премьер-министра Франца фон Папена. Сигрид Унсет все время была одним из самых читаемых писателей в Германии и сейчас по заказу писала предисловие к немецкой книге о норвежской природе. Она вспоминала о визите двух турок на ее родину в самом начале XX века: «Я тогда была молоденькой секретаршей в одной немецкой компании. Мой работодатель мог сам общаться с Хасан-пашой, потому что Хасан говорил по-немецки. Тевик-паша, напротив, кроме турецкого знал только французский, а мой работодатель французского как раз и не знал. Я не хочу утверждать, что я хорошо понимала французский Тевик-паши, но болтала я весело и бодро. Меня выбрали переводчиком. Пока турки ожидали машину, которая должна была отвезти их на станцию, наш директор развлекал их светской беседой:
— Что на вас, Тевик-паша, оказало самое большое впечатление во время вашей поездки в нашу страну?
Тевик-паша посмотрел темно-карими глазами в окно конторы, по которому струйками стекал дождь. Февральский ветер ударялся о стекло, трепал листья росшей на углу березы, свистел между досок, сложенных во внутреннем дворе фабрики, и мерзко завывал, раскачивая цепи крана и теребя железную рухлядь. Турок ответил не сразу, и его голос выдавал его чувства больше, чем, как мне тогда казалось, было хорошим тоном у восточных людей:
