За статью в «Базар» ей заплатили 200 долларов. Эти деньги пришлись как нельзя кстати — как и полученный месяцем позднее гонорар за эссе-мемуары, озаглавленные «Флорида»[790]. Там она вспоминала о своей встрече с Теодором Киттельсеном в то время, когда еще мечтала стать художницей. На страницах эссе ее талант рассказчика развернулся в полную силу. Воспоминания казались столь же безоблачными и солнечными, как и описываемые писательницей летние дни: «Такие голубые, пронизанные жарким солнцем деньки, небосвод прочерчен перистыми облаками, а на горизонте кое-где появляются кучевые, они постепенно растут и принимают облик гор и свинцово-синих долин, сквозь которые пробивается красноватое сияние». Унсет с юмором повествовала о том, как приличия ради переодевалась в кустах, и о столь любимом моряками одеколоне «Флорида», по которому эссе и получило свое название. Стало быть, счастливее всего Сигрид Унсет чувствовала себя, когда с помощью пишущей машинки пускалась в путешествие по своему прошлому. Потому что ожидание возвращения на родину затянулось. Ненависть Унсет к немцам от этого только усилилась. По мере того как жажда мести все сильнее овладевала писательницей, холодный сарказм сменялся безудержными филиппиками. Все, что было в ее жизни связано с немцами, теперь решительно отторгалось. Она издевалась над немецкой ментальностью, какой она увидела ее во время поездки по Германии в 1909 году, и не жалела даже старинных коллег отца. Эти так называемые «хорошие немцы» не терпели, когда им противоречили. Унсет завела себе папку, которую озаглавила «Die Guten Deutschen»{114}, а подзаголовок гласил: «Добренькие норвежцы». Туда она складывала письма людей, критиковавших ее за антинемецкие высказывания. Например, письмо некоего мистера Херриджа, который считал, что она стрижет всех под одну гребенку и требует жестокой кары. Однако Сигрид Унсет считала, что проливать слезы по так называемым «хорошим немцам» просто глупо. И рассказывала для сравнения историю, которую слышала в детстве: одной маленькой девочке показали картинку, на которой были изображены христиане, брошенные на растерзание львам. Девочка начала плакать: «Мама, смотри, вон тому льву не досталось христианина!»[791] Унсет никогда не уставала приводить примеры поведения немцев, свидетельствующие о «глубоко укоренившемся безумии, от которого страдает весь немецкий народ»[792].
Это Рождество, совпавшее с бесконечным ожиданием возвращения, как ни парадоксально для такого светлого праздника, прошло под знаком бренности всего сущего. Писательницу не покидали мысли об «ушедшем, безвозвратно ушедшем времени»[793].
Когда часы возвестили о наступлении 1944 года, Сигрид подумала: «Год возвращения домой». А пока этот счастливый миг не настал, она взяла на себя новые обязанности — вошла в совещательный орган при «Обществе по предотвращению третьей мировой войны». Ее фамилия появилась на новых официальных бланках. Сама она видела свою задачу в том, чтобы помешать немецкому милитаризму снова набрать силу. «Важнейшей задачей нам представляется на корню уничтожить злокачественную опухоль, которую представляет собой немецкий милитаризм», — было записано в плане действий, что должен был вступить в силу после войны. Сигрид Унсет внимательно проанализировала план, подчеркнув те пункты, которые казались ей наиболее важными:
— смертная казнь для всех, так или иначе повинных в гибели военнопленных и мирных жителей;
— все материальные ценности, вывезенные из других стран, должны быть возвращены. Запрет на помощь по восстановлению страны, если это может привести к возвращению Германии в ряды промышленно развитых стран;
— помощь должна быть оказана прежде всего освобожденным странам и только потом — Германии, и обязательно под контролем ООН.
Вооружившись карандашом, исправляя и подчеркивая, Унсет приняла живейшее участие в разработке большинства пунктов плана послевоенных действий[794]. И снова выступила с речью по радио для Дании. Поводом была казнь Кая Мунка. Писательница не скрывала, что не принадлежит к числу почитателей его таланта и не верит, что его творчество обессмертит его имя. Но теперь его имя стало бессмертным благодаря бескомпромиссной борьбе с гестапо: «Всякий раз, как нечто, похожее на сочувствие по отношению к немцам, шевельнется в душе <…> приходит известие об очередном преступлении, заставляющее нас сказать — нет. Пусть русские давят их, пусть американцы и англичане бомбят их города — так мы просто уничтожаем паразитов»[795].
