ЭРАЗМО: Совершенно верно. Марианна не позволяла никому даже прикасаться к этой штуке. Она должна была записывать всё, что делала с микрофоном, чтобы передать записи компании, когда мы вернёмся домой. Она всё время повторяла, что он стоит дороже «Моллюска», хоть это и кажется мне чепухой – он выглядел, как маленькая жестяная коробочка для ланчей. Он был нам нужен. Что если случится беда? Мы бы с радостью гуляли по Белому Пиону с зонтиками и песней в сердце, но если речь пошла о прогулке внутрь Венеры… мы не могли допустить, чтобы у Арло не было ни единого способа сказать нам, что что-то пошло не так. Мы прикрепили «Эхо» к его груди клейкой лентой и настроили полевое радио на семьдесят шесть мегагерц, его частоту. Я выкрутил звук до максимума и взмолился небесам, чтобы мы расслышали Арло сквозь белый шум.
ЦИТЕРА: В котором часу мистер Ковингтон начал спуск?
ЭРАЗМО: По-моему, примерно в 11:00. Стояла липкая жара; воздух как будто совсем не двигался. Мы помогли Арло доковылять до центра городка, где располагался колодец. Он стоял там, как герой комиксов, посреди руин, всех этих изуродованных, искалеченных домов, с водолазным шлемом под мышкой, словно Отважный Барракуда из того старого мультфильма «Каприкорн», «Арахнид против Семи морей». Он нам улыбнулся – и я знал, что его терзает ужас, так что ему наверняка было очень нелегко одарить нас этой улыбкой, похожей на вспышку сверхновой. Он просто пытался нам сказать, что всё будет хорошо.
«Эй, – сказал Арло. – Ну так вот, есть мамаша-змея и маленькая змейка, и змейка говорит: „Мамусик, мы ядовитые?“ И мама отвечает: „Да, сладенькая моя, а почему ты спрашиваешь?“ И змейка такая: „Потому что я сейчас язык прикусила!“»
Не бог весть какая шутка. Но мы смеялись, как будто он был звездой Карнеги-холла.
ЦИТЕРА: Северин что-то из этого сняла?
ЭРАЗМО: [смеётся] Шутите? Конечно, сняла. Северин и Крисси установили две камеры, одну для наших лиц, а другую – для общего плана. Сцена вышла изумительная. Если бы всё сложилось иначе, думаю, мы бы прямо сейчас уплетали закуски на фуршете перед вручением награды Академии, а не эти, откровенно говоря, ужасные печенья и эту гадость, маскирующуюся под чай. Даже после всего, в монтажной, мы с Крисси думали, что видим нечто иное. Осколки Адониса отбрасывают густые, резкие тени, колодец в центре кадра, Арло выдаёт свой фокус в духе Отважного Барракуды, дыхательные шланги и тросы для ныряния крепко обвязаны вокруг его груди, а потом идёт панорама, охватывающая Максимо, Сантьяго, Конрада, Франко и Северин. Все мы напряжённо наклонились к каменной стене колодца, как будто собрались играть с ним в перетягивание каната.
Арло протестировал микрофон «Эхо». Радио с треском включилось. «Добрый вечер, дамы и господа! Подсаживайтесь ближе, налейте себе чашечку чего-нибудь вкусного и откиньтесь на спинку кресла в ожидании очередного эпизода любимой в Солнечной системе истории о приключениях, романтике и интригах – „Сколько миль до того, как Арло расплющит свою тощую задницу о камни?“ Ладненько, я пошёл! Не забудьте загадать желание!»
Я отвернулся, когда он спрыгнул. Я уже один раз такое видел.
Как только голос Арло на радиоволне со слова «желание» перешёл в вой, помехи грянули со всей силой, превратившись в обычное неразборчивое шипение, а потом из белого шума прорвался голос. На этот раз мы все отлично расслышали сказанное: «Где-то светит солнце, но здесь никак не закончится дождь…»
Это были голоса Марианны и Кристабель. Они пели «Милую я бросил под дождём» в точности так же, как это было в первую ночь в отеле «Вальдорф» на станции Белый Пион. Но звук шёл отовсюду, перепутанный и затянутый в узлы лентами помех, прямо с неба, из деревьев, из грязи и воды.
ЦИТЕРА: Как Оссина отреагировала на это?
ЭРАЗМО: Как и все мы: перепугалась до потери сознания. Но в наших руках была жизнь Арло – если бы мы утратили самообладание, он бы упал. Звук был такой громкий! Нам всем хотелось лишь прижать ладони к ушам. Мы чередовались, чтобы остальные всё же продолжали медленно выпускать трос. Арло выходил на связь примерно каждые десять метров. И между тем как его слабый голос раздавался из полевого радио, из моря белого шума начали выныривать другие голоса, словно… словно клетки для омаров с чудовищами внутри.
«Десять метров! Ничего не вижу, кроме кирпичей. И весьма любопытной плесени».
И вслед за этим выплыл голос Макса: «Один Бог знает, что она может знать; мой ум подавлен, и не верят очи…» [82]
«Двадцать метров! Вы представляете себе, что чувствовали ребята, которым пришлось копать этот колодец? Ох, до чего же я люблю налоги, кредиторскую задолженность и центральное отопление». Потом голос Северин донёсся из сумерек: «Когда-то по ночам я любила смотреть на небо и мечтать о Солнечной системе».
