– Провалиться мне в гребаный ад, пацан. – Она вздохнула. – Лишь из-за того, что все идет не так, как тебе хотелось бы, не стоит думать, будто ты проклят. По-твоему, я не хотела состариться с моим Искендером, родить ораву детишек и добыть достаточно молока, чтобы хватило на дом с центральным отоплением? Думаешь, я не хотела быть счастливой? Думаешь, каждая из тех стран, что здесь приземлились, не мечтала всё забрать себе и дать остальным пинка под зад? Мир состоит из желаний, Анки; каждый первый засранец всё время чего-то хочет, и собачья работа – говорить, кто получит свое желание, а кто нет, потому что все желания сталкиваются друг с другом тысячу раз в минуту, и рассортировать их можно только в аду, если вообще можно. Если бы ты пожелал, чтобы завтра взошло солнце, твое желание столкнулось бы с миллионом унылых недотёп, желающих, чтобы этого не случилось, и как бы всё ни обернулось на рассвете, нельзя сказать, кто добился своего. Но большей частью никто не добивается. Они желают добра, а получают горсть дерьма, и я знаю, что ты юный, но ты достаточно взрослый, чтобы понять меня правильно. Если на тебе проклятие, малыш, то оно есть на всех нас. Не желаю слышать твои жалобы до того, как у тебя вырастет борода. Ты понятия не имеешь, как это трудно – терять свои мечты. Ты достаточно молод, чтобы считать, будто времени, событиям и желаниям присуща логика. Это мило, но я уже вышла из того возраста, когда принято умиляться.
Анхис даже глазом не моргнул.
– Что говорят карты? – спросил он с каменным лицом и горящими щеками.
Гесиод опять рыгнула.
– Они говорят, что ты никогда не получишь того, чего желаешь, и тебе придётся просто смириться с этим, как и всем остальным.
Снаружи, за сияющими малиновыми бурунами, тюлени-не-тюлени лаяли свои грубые песни, словно колокола, зовущие к обеду, и никогда больше Мальцовый Доктор не рассказывал взрослым о том, что знал.
По мере того как шли июльские годы, Анхис становился старше – и всё сильней его охватывало желание увидеть лик мальцового кита. Дело было не в том, что такое ещё никому не удалось, но в том, что маленький Мальцовый Доктор был убеждён, что всякое существо с лицом должно быть живым, живым в том смысле, в каком был жив он сам, его родители, бригадир на фабрике «Притхви», и какао-танцоры на Фестивале ореховых пирогов, и политики в атласных костюмах на станции Белый Пион; в том смысле, в каком девочка с чёрным хвостиком живой больше не была. Лицо было тем, что хранило саму суть жизни. Оно было той частью, которая демонстрировала печаль и смех, гнев и досаду, а также изумление. Другие части ощущали всё это, но лицо не просто ощущало, но объявляло. Как выглядел изумлённый мальцовый кит? А печальный? А если рассказать анекдот, по-настоящему хороший анекдот, лучший анекдот в мире, и он рассмеётся? Анхис должен был узнать. В свои десять лет Анхис чувствовал, что если умрёт, так и не разгадав эту тайну, кости его черепа будут сведены в гримасе скорби. Любой, кто сотню лет спустя выкопает его останки, посмотрит на череп и скажет: «Этот человек скончался, так и не обретя лучшую часть своей души».
Но ему было всего лишь десять лет, и он ещё не обзавёлся собственным водолазным шлемом.
Когда Адонис начал готовиться к Фестивалю ореховых пирогов холодного, неурожайного года тринадцатого июля, случились одна за другой три вещи. Словно предрассветная дремота, следующая за сновидениями, каждая из них оканчивалась желанием, которое Мальцовый Доктор не собирался загадывать, и, словно утро, следующее за предрассветной дремотой, каждое желание обрисовало границы вокруг территорий его оставшейся жизни.
