Не то, чтобы Джек что-то видел или слышал, хотя его восприятие от подобных ощущений отделяла лишь тончайшая перцептуальная завеса. Как будто всего в нескольких дюймах за этим «Оверлуком» лежал еще один, отделенный от реального мира (если существует такая штука, как «реальный мир», подумал Джек), но постепенно приходящий в равновесие с ним. Он припомнил фильмы категории З-Д, которые видел в детстве. Если смотреть на экран без специальных очков, изображение двоится – примерно это он сейчас и чувствовал. Но стоит надеть очки, изображение обретает смысл.
Теперь соединились все эпохи «Оверлука» – все, кроме нынешней, эпохи Торранса. Но уже очень скоро и она сольется с остальными. Хорошо. Очень хорошо.
Он просто слышал самоуверенное «динь! динь!» звонка на серебряной подставке, прикрепленного к стойке администратора, зовущее к парадному крыльцу рассыльных по мере того, как регистрировались приезжающие (модные в двадцатые годы фланелевые костюмы) и выписывались уезжающие (двубортные костюмы в тонкую полоску, какие носили в сороковые). У камина окажутся три монашки, они сядут подождать, чтобы поредела очередь на выписку, а за их спинами, обсуждая прибыль и убытки, жизнь и смерть, станут аккуратно одетые Чарльз Гронден и Вито Дженелли, чьи сине-белые узорчатые галстуки заколоты бриллиантовыми булавками. Из кладовок для багажа явились десятки чемоданов, некоторые свалили один на другой, как на ярмарках в худшие времена. В восточном крыле, в бальном зале, одновременно вели дюжину деловых переговоров, разделенных лишь несколькими сантиметрами времени. Болтали о Невилле Чемберлене и кронпринце Австрии. Музыка, смех. Все в подпитии. Истерия. В разгаре бал-маскарад. Праздновались дни рождения, юбилеи, приемы в честь бракосочетаний, суаре. Немного любви – не в открытую, но все пропитано тайной чувственностью. Джек словно бы слышал, как все они перемещаются по отелю, создавая приятную неразбериху звуков. В столовой, где он стоял, прямо у него за спиной одновременно подавали завтрак, ленч и обед за семьдесят лет. Джек как будто бы слышал… долой «как будто бы», он слышал все это, пока еще слабо, но отчетливо – так в жаркий летний день можно услышать гром за много миль от себя. Он слышал всех этих прекрасных незнакомцев. Он начинал сознавать их присутствие – так, как они, должно быть, с самого начала сознавали присутствие Джека.
Нынче утром все номера в «Оверлука» были заняты.
Дом полон.
А из-за двустворчатых дверей, подобно ленивому дыму сигарет, кружась, наплывало тихое жужжание голосов. Беседа более искушенная, более интимная. Низкий горловой женский смешок, тот, что словно бы дрожью отдается в волшебном кольце внизу живота и вокруг гениталий. Касса, окошко которой мягко светится в темном полумраке, вызванивает стоимость «джинарики», «манхэттенов», «падающих бомбардировщиков», шипучки из можжевеловой настойки с терном, «зомби». Из музыкального автомата льются песенки для пьяных, в нужный момент перекрывая одна другую.
Джек толкнул дверь, распахнув ее настежь, и прошел внутрь.
– Привет, мальчики, – тихо сказал Джек Торранс. – Я уходил, но вернулся.
– Добрый вечер, мистер Торранс, – сказал искренне обрадованный Ллойд.
– Приятно вас видеть.
– Приятно вернуться, Ллойд, – отозвался Джек и вскарабкался на табуретку между мужчиной в ядовито-синем костюме и женщиной в черном платье, чьи затуманенные глаза не отрывались от глубин «сингапурского слинга».
– Что будете пить, мистер Торранс?
– Мартини, – с огромным удовольствием выговорил Джек. Он посмотрел за стойку бара на ряды тускло поблескивающих бутылок, прикрытых серебряными сифонами. «Джим Бим». «Дикая индейка». «Джилбиз». «Шэрродс прайвит лейбл». «Торо». «Сигрэмз». Снова дома.
– Будь любезен, одного марсианина покрупнее, – сказал Джек. – Где-то на свете приземлились марсиане, Ллойд.
Он вытащил бумажник и выложил на стойку двадцатку.
Пока Ллойд готовил ему выпивку, Джек оглянулся через плечо. Ни одной свободной кабинки. Некоторые из их обитателей были в маскарадных костюмах. Женщина в газовых шароварах и сверкающем фальшивыми бриллиантами лифе с мужчиной, над вечерним костюмом которого лукаво вздымалась лисья морда; человек в серебристом костюме пса к общей радости окружающих щекотал кисточкой длинного хвоста нос женщине в саронге.
– Это не ваша забота, мистер Торранс, – сказал Ллойд, поставив на двадцатку Джека бокал. – От ваших денег тут проку нет. Заказывает управляющий.
– Управляющий?
Ему стало немного не по себе и все же он взял бокал и всколыхнул мартини, наблюдая, как в прохладной глубине напитка легко подпрыгивает затонувшая оливка.
– Разумеется, управляющий, – улыбка Ллойда стала еще шире, но глаза прятались в тени, а кожа была ужасающе белой, как у мертвеца. – Позже он полагает лично заняться благополучием вашего сына. Он весьма заинтересован в мальчике. Дэнни – талантливый мальчуган.
Можжевеловый дух джина приятно дурманил, но одновременно, похоже, туманил рассудок. Дэнни? Что это насчет Дэнни? И что сам Джек делает в баре с бокалом спиртного в руке?
Он «завязал». Бросил пить.
