Габриэли повиновалась желанию хозяина, она спела. Она спела голосом гибким, свежим, молодым… как будто ей было двадцать лет.
Фаринелли ей аккомпанировал, сам помолодевший от удовольствия.
Когда она кончила петь, старик подошел к ней и, подавая ей великолепный перстень, который он снял с пальца, сказал:
— Моя дорогая, вы меня одарили последней радостью, примите этот перстень на память обо мне.
Этот артистический успех был последним успехом Катарины. Через несколько месяцев, признавшись себе, что голос ее с каждым днем теряет силу, она расторгла контракт со своим импрессарио.
Обосновавшись в Альбано, близ Рима, она жила на скромные деньги, получаемые от продажи ее драгоценностей.
В свое время Катарина гордо отказалась поселиться во Флоренции вместе с Анитой и Даниэло: тогда она была богата. Теперь же, став бедной, она не могла заставить себя обратиться к их дружбе.
Ее единственное развлечение состояло в том, что каждую неделю она ходила молиться на могилу своего отца.
Больше она никуда не выходила, проводя целые дни в беседке, находившейся в маленьком садике, принадлежавшем хозяину того дома, в котором она снимала квартиру.
Однажды утром она заплакала: у нее для продажи осталась последняя драгоценность — перстень, подаренный ей Фаринелли. Вдруг в нескольких шагах от себя она услышала смех. И почти тотчас же хорошенькая маленькая девочка залезла к ней на колени, крича:
— Здравствуйте, тетенька!
А вслед за этой девочкой показались Анита и Даниэло.
Они узнали о печальном положении их сестры и явились сказать ей:
— Тебе мы обязаны нашим счастьем, — раздели ого с нами.
Габриэли обняла Даниэло, Аниту и племянницу.
И последовала за ними во Флоренцию.
Она умерла, любимая и счастливая, 15 апреля 1796 года.
Всего три любовника — поэт, герцог и король, да еще, по воле рока, с полдюжины красивых монахов в монастыре, куда ее заперли после высшего света, — вот и весь любовный итог Кальдероне, испанской актрисы и куртизанки.
Немного, как видите.
И история ее будет недолга.
Однако при недостатке в ней великих событий вы найдете довольно любопытные черты испанского двора XVII века.
И именно поэтому мы хотим рассказать вам эту историю.
По нашему мнению, короли, где бы и когда они ни жили, всегда достойны изучения хотя бы потому, что, считая себя королями, они на глазах у всех говорят и совершают такие глупости, от каких залился бы краской самый последний из их подданных.
Король, о котором пойдет речь, и один из трех любовников Кальдероне, был Филипп IV. Это был печальный государь, внук Карла V, двойник блаженной памяти Людовика XIII. Но у Людовика министром был Ришелье, который вместо него правил твердой рукой, тогда как Филипп IV доверил управление страной Оливаресу, человеку без способностей, натуре мелкой, честолюбивой и необычайно скаредной: для него на первом месте всегда было лишь золото.
И Испания, некогда столь великая и прекрасная, в его царствование находилась прямо-таки в опасности.
Французы начали с того, что разбили испанцев при Авене и Казале, Каталония была передана Франции, Португалия сбросила с себя иго рабства: все, что оставалось от Бразилии и не было отнято голландцами, перешло к Португалии. Азорские и Мозамбикские острова; Гоа и Макао освободились из-под испанского владычества.
В Мадриде вывесили громадный портрет Филиппа, под которым сделали такую ироническую надпись: «Чем больше у него отнимают, тем больше он отдает!»
По горло занятый своими любимыми развлечениями — театром и женщинами, Филипп даже не понял, что, желая возвеличить, его так унизили.
Давид Гэн, сын простого рыбака, достигнувший звания вице-адмирала, получил приказание от Генеральных Штатов Голландии захватить флот гальонов, перевозивший в Испанию богатства Перу. Произошла жестокая битва в водах Гаваны и победители-голландцы привезли своим соотечественникам более двадцати миллионов.
Но Филипп IV у ног своей прелестной любовницы, герцогини Альбукерк, не лишился из-за этого ни одного поцелуя.
Оливарес, подойдя к Филиппу, сказал ему торжественно:
— Государь, у меня есть для вашего величества чудесная новость! Мы конфискуем на четырнадцать миллионов имущество герцога браганцского, бедный герцог совсем потерял голову: его ведь провозгласили королем Португалии.
— А, ладно, — ответил Филипп IV и возвратился в свой кабинет дописывать сцену для комедии.
Между тем если Филипп IV как король не обладал никакими достоинствами, то как человек он их имел: он был гуманен, приветлив, великодушен, благотворителен.
Мы только что сравнивали его с Людовиком XIII, но Филипп IV был лучше его. Людовик XIII, не морщась, смотрел, как вступал на эшафот, воздвигнутый Ришелье, тот, которого он называл своим другом — великий конюший Сен-Марс. Точно так же он выслушал известие о том, что пали головы вельмож, правда, виновных в мятеже, но в жилах которых текла кровь знаменитейших фамилий Франции — Марильи и Монморанси.
Он запер на четырнадцать лет в Бастилии герцога Ангулемского, последнего Валуа и Бассомньера, старинного друга его отца, Генриха IV.
