— Что это с тобой, Мэри?— удивился Волан-де-Морт и самому отказу, и холодно-почтительному обращению волшебницы,— ведь еще вчера ты считала близость со мной высшей наградой. Или я не прав?
— Да, так и было. До тех пор, пока вы не стали принуждать меня к убийствам.
— И что? Только из-за этого ты стала ненавидеть меня? Неужели после трех месяцев, что ты провела со мной, откажешь мне теперь?
Он заключил Мэри в объятия, с необыкновенной нежностью начиная ласкать ее тело, но она, даже не почувствовав никакого удовольствия в этот раз, издав гневный вопль, вырвалась из его объятий, без промедления выхватив волшебную палочку.
— Ты мне теперь отвратителен,— прошипела волшебница с ненавистью,— глядя в полыхнувшие багрецом глаза мага, не ожидавшего ее отказа,— пусть ты и мой повелитель, и я должна выполнять твои приказы, но больше я быть твоей любовницей не хочу. Так что тебе лучше поискать мне замену или смирится с тем, что ты больше не испытаешь вожделенного блаженства от единения с женщиной.
На мгновение Мэри показалось, что Волан-де-Морт сейчас проклянет ее, но нет – в бешенстве сверкнув глазами, он, резко повернувшись на каблуках, без дальнейших слов вымелся в коридор, так хлопнув дверью, что та чуть не слетела с петель. Волшебница ощутила облегчение, но оно было временным – незамедлительно, едва голова ее коснулась подушки, все ее существо пронзило такое раскаяние, что Мэри чуть не взвыла от этого, буквально уничтожающего ее чувства. В итоге она провела абсолютно бессонную ночь, а после пребывала весь день на работе наподобие сонной мухи. Этому беспрестанно удивлялись ее коллеги, пожалуй, впервые видевшие волшебницу в таком ужасном состоянии. К вечеру она, раздираемая ненавистью к себе и сильнейшим раскаянием, где-то за час до конца рабочего дня решила вернуться в особняк, перед этим взяв отгул на неделю. Глава ее отдела, видя состояние, в котором пребывала Мэри, даже не задал никаких вопросов, удовлетворив ее прошение. Так что она, получив право на небольшой отдых, тут же им и воспользовалась, без промедления возвратившись в особняк, в свою комнату. Но там, лежа в кровати и пронзая бессонным взглядом потолок, она так и не получила того отдыха, достичь которого так жаждала – мысль о том, что она, уподобившись Пожирателям смерти – ее соратникам, стала убийцей, беспрестанно грызла и мучила ее хуже Пыточного проклятия, причиняя невыносимые, нестерпимые страдания.
Только под утро ей, обессиленной, удалось забыться, но сон, в котором она пребывала, был тяжелым и полным вины. Лицо погибшего юноши так и стояло перед глазами, полное ужаса, и Мэри видела вновь и вновь его ужасную кончину. С пробуждением лучше не стало – чувство вины от бодрствования лишь увеличилось, никак не желая проходить. И снова наступила ночь, что, как и прежняя, была бессонной. На этот раз к лицу того юноши примешивались, кружась в жутком хороводе, другие, смазанные и безымянные – ее будущие жертвы. Ведь, хотя она и поклялась самой себе, что никогда не станет причиной смерти тех, кто был как-то связан с ней, не могла не осознавать, что против Волан-де-Морта она пойти не сможет, а значит – на ее совести в скором времени окажется не одна погубленная жизнь. Эта мысль, словно вышедшая из ночных кошмаров, как ни странно, не вогнала Мэри в депрессию, а наоборот вернула к жизни после трех дней хандры. Так что уже на следующий день, не видя причин и дальше безвылазно сидеть в пустом особняке, волшебница вернулась на работу, стараясь больше не думать о происшедшем. И это ей, отчасти, удалось – она так была загружена служебными делами, что накопились за три дня, что на рассуждения о постороннем времени просто не оставалось. По ночам же Мэри старалась быстрее заснуть, а если не получалось – вспоминала образ отца, который ее необычайно радовал и успокаивал, отгоняя все плохие мысли.
Быть может, задетый тем, что она ему впервые отказала в близости, а может тем, с какой ненавистью она с ним говорила, Волан-де-Морт больше не заикался том, чтобы вновь придти ночью к Мэри. Лишь отдавал ей небольшие приказы время от времени, этим все и ограничивалось, чему волшебница очень радовалась. Первичная злоба и ненависть со временем перетекли в стойкую неприязнь и презрение, и теперь волшебница обращалась к своему повелителю с почтением и холодом. Тот в ответ постоянно обращался к Мэри свысока, грозя, чуть что, изощренными пытками. Но, так как карать было особо не за что, его слова оставались лишь угрозами, уже не пугая волшебницу.
