— Глупости, — отрезала маман и, вывернувшись из его объятий, снова занялась посудой, — у тебя мания величия, осложненная манией преследования.
— Ага, а еще паранойя, старческий маразм, буйное помешательство и белая горячка, — проворчал Инсилай.
— Ну, не злись, — миролюбиво проворковала маман, — она, конечно, не сахар, но не чудовище же.
— Тебе видней, ты ее лучше знаешь.
— Бывал бы здесь почаще, да хоть час уделил бы на ее воспитание, не искал бы виноватых.
— Можно подумать, это была моя идея — податься в учение к твоей сестрице, — проворчал Инсилай, — да мне, чтоб ты знала, это волшебное образование все нервы вымотало. Сам не знаю, как еще не разнес эту академию изящных наук по кирпичику. А красотку твою я хоть сегодня воспитаю. Ремня хорошего за мелкое пакостничество — с превеликим удовольствием.
— Это не метод, — встала на мою защиту мамашка. — Ребенка надо не бить, а убеждать.
— Доубеждаешься, что она тебя в фикус превратит, или кактус. Будешь зеленеть на подоконнике и рассуждать о пользе убеждения.
Вот ведь паразит! Я так разозлилась, что чуть не выскочила из своего чулана, чтоб вцепиться в его наглую физиономию. Ремня он мне дать собрался! Сейчас! Да чтоб тебя, воспитатель недоделанный, этим самым ремнем с утра до ночи лупили, карката модана! Десять тысяч палочных проклятий на твою белобрысую голову и тощую задницу! Чтоб тебя покорежило, каракурт проницательный! Крепостное право в школе проходил? Нет, маловато будет за мои потрепанные нервы…. Про рабство слышал? Это уже ближе. Цепь на шею, а за спину Карабаса-Барабаса с плеткой! Пороть понедельник, среда, пятница, а так же Восьмое марта, Рождество и Пасха, по всем календарям, включая мормонов, ну, День взятия Бастилии, святое дело, хэллуин, масленица и, конечно, первое сентября, чтоб с детством счастливым по гроб жизни не расставался…. Приперся, барин местечковый, не было печали. Нашел девочку для битья, «щас»! Пока я почем свет проклинала Инсилая, они уже тему разговора сменили, а я так увлеклась, что все прозевала. Когда я малость успокоилась, эти голубки уже снова сидели в обнимку и ни про меня, ни про ремень не вспоминали.
— Сегодня вечером, самое позднее — завтра утром я должен быть в Гамбурге, — Инсилай не смотрел на маман, барабаня пальцами по столу, — оттуда сразу в Мерлин-Лэнд. Может, хватит этих дурацких интриг? Мне осточертела любовь по расписанию. Я хочу быть с тобой, а не играть в дурацкие игры с твоей сестрицей и магической этикой!
— Убить три года и бросить все за десять шагов до финиша?
— Знаешь, сколько можно бежать эти десять шагов? Вечность. А еще можно сдохнуть в двух шагах от финиша, и такое бывает, — проворчал Инсилай.
— Ты, что, уже при смерти? Что-то не заметно.
— Я устал, Кэтти, — он это так сказал, что я ему даже посочувствовала, — я так долго притворяюсь идиотом, что скоро сам в это поверю. Давай плюнем на все, на Гамбург, на Варвару твою… Имею я право жить с любимой женщиной, не прячась по углам? Я от этой чертовой конспирации скоро на стенку полезу!
— Потерпи чуть-чуть, — помедлив, посоветовала маман. — Через полгода, максимум через год мы сможем быть вместе целую вечность. Альвертина станет совершеннолетней, мы с ней вернемся в Город, и все время будет принадлежать только нам.
— Ага, если доживем до финиша, и тебя не посетит очередная остроумная идея, — проворчал Инсилай. — Все здорово, но я люблю тебя сейчас, а не через год. И быть с тобой хочу сегодня, а не на финише черт знает чего. Веришь, нет, у меня от этой любви на расстоянии скоро инфаркт будет.
— Я тоже тебя люблю, — успокоила маман, — и через год буду любить, и через десять.
— Ну, дорогая, при такой жизни через десять лет мне уже не любовь нужна будет, а психоаналитик. — Инсилай встал и прошелся по кухне. — Я здесь уже третий день, а ты на меня и минуты не найдешь. Как я понимаю, любовь еще на пару лет откладывается, правильно?
— Не преувеличивай, — отмахнулась мамаша, — ты что, прямо сейчас уезжаешь?
— Нет, — буркнул Инсилай. — И что это меняет?
— Сейчас ничего, Альвертина вот-вот вернется.
— Ну, правильно, теперь Альвертина. Она, что, телевизор не смотрит? Там про любовь с утра до ночи показывают. Небось сама уже с мальчишками в темных углах целуется.
Ну это он врет, паразит, ни с кем я по углам не целуюсь. Кино, конечно, смотрю, но это ничего не значит. Там, между прочим, любовь всегда пополам с пальбой. Я же не бегу на улицу всех отстреливать, тогда почему я должна целоваться с кем попало? Но сдается, Инсилай крепкий кандидат в папаши. Если уж не на первого, то на второго точно.
