"Тюльпаны" регулярно увозили на своих бортах "груз 200" в Союз. Это означало, что домой отправляли останки погибших парней, что кто-то из воевавших лишился своего друга, который мог погибнуть, спасая его. И вот тогда для многих начиналась "своя война", война "за Кольку, за Леху или за Сашку…"
Конечно, об этом не говорили, прикрывая все высокопарными идейного содержания фразами. Но все било именно так. Во всяком случае я это испытал на себе, а поэтому уверен, что многие "шурави", потерявшие там своих близких друзей, подтвердят мои слова.
От этих далеко не веселых воспоминаний меня отвлекло чувство жжения пальца правой руки. Это догорела сигарета. Но возвращение в то, теперь довольно далекое для меня, прошлое настолько взволновало меня, что я от окурка прикурил новую сигарету.
В то время уже была властность, а потому в печати появились сообщения о катастрофах, о которых раньше умалчивалось, чтобы не волновать населения. Правда, еще не было сообщений со всеми подробностями о трагедиях и преступлениях и даже с элементами смакования, которые леденили кровь обывателю и вызывали минутное облегчение, что все это случилось не с ним, и его "миновала сия чаша" на этот раз.
Об этой авиакатастрофе тоне была небольшая заметка в прессе. Но это сообщение было настоящей трагедией для потерявших близкое в авиакатастрофе. В этом самолете летели с отдыха мои отец и мать…
Во всяком случае даже на их символических похоронах я не был, потеряв сразу двоих самых близких людей. Объяснение и тому было самое простое: огромная бюрократическая машина пробуксовывала, разыскивая меня. В это время я отдыхал в санбате с легким ранением и контузией. Потом уже наши медики решали вопрос, как, когда и в какой форме приподнести мне что сообщение, чтобы не ухудшилось мое состояние после контузии.
Майор медицинской службы Агеев еще немного потянул, понимая, что все равно на похороны я уже опаздал.
Он вошел в палату, подсел на табурете к моей койке и завел беседу о моем здоровье. Все же у человека есть предчувствие. Я чувствовал, что этот разговор пока ничего не значил, а многие простые слова давались майору с большим трудом. Причем, говорил он как-то странно, отводя взгляд в сторону. Я напряженно ждал какого-то важного, причем очень неприятного сообщения и, наконец, первым не выдержал.
– Не тяните, пожалуйста, товарищ майор,-сказал я и, прямо глядя ему в глаза, спросил, – Что случилось 9
Вот тогда он глотая и комкая слова, с трудом выдавливая их из себя, сообщил о гибели моих родителей в авиационной катастрофе, о том, что, к сожалению, похороны их уже состоялись без меня, но уже есть приказ о предоставлении мне отпуска на 10 суток без дороги по семейным обстоятельствам.
Сначала я окаменел, слушая его негромкие слова, а потом, не проронил ни слова, повернулся на левый бок, отвернувшись к стене. Меня душили слезы, впервые за всю мою сознательную жизнь. Я никогда раньше не плакал, да и сейчас глаза оставались сухими, но душил какой-то ком в горле, а в пустой голове стоял монотонный звон.
– Крепись, Шурик, – как-то по-домашнему, но глухим сдавленным голосом сказал майор Агеев, положив ладонь мне на плечо, а потом вышел из палаты.
Не знаю, сколько времени я пролежал неподвижно, уставившись пустым взглядом в стену, но когда осознал все до конца, у меня появилось желание встать, пойти и напиться, чтобы на время забыть об этом ужасе. Но тут же я взял все в руки, поняв, что этим ничего не изменишь, и остался лежать на койке в том же положении. Не было даже сил встать и закурить.
Уже перед ужином в палате снова появился майор Агеев.
– Как ты себя чувствуешь, Шурик? – спросил он, вновь положив мне руку на плечо.
Скорее всего мы оба понимали глупость этого вопроса, а майора волновало состояние моего здоровья и как я перенес это известие, но других слов он не нашел.
– Нормально… – буркнул я.-Я хочу, чтобы меня не трогали…
Видимо лежавшим со мной в палате ребятам рассказали обо всем, а поэтому они только тихо входили и выходили из палаты. Все же на ночь мне вкололи укол, и я спокойно проспал всю ночь. Но едва проснувшись утром, я вновь вспомнил все.
Такого тяжелейшего удара от жизни я после всех испытаний в армии не ожидал. Но я уже стал четко мыслить. Да, мне был положен отпуск по семейным обстоятельствам. Но похороны родителей уже состоялись. К тому же, я отлично представлял, что могло остаться от пассажиров после авиакатастрофы, а поэтому понимал, что в символически захороненых в закрытых гробах могло находиться все что угодно, останки других пассажиров, но не моих родителей. Просто теперь на кладбище было обозначение место, где могли бы лежать мои родители много лет спустя.
Я на мгновение представил, как вернусь в пустую квартиру, буду выслушивать соболезнование соседей и друзей моих родителей, сидеть у могилы, возможно не известных мне людей, вспоминая родителей, и пить, пить, пить....
