Не знаю, от беспокойства или от работы, но у меня постоянно высокое давление; это ощущается в затылке, в глазах, в ушах, висках, да и работа идет с трудом. Я написала обещанные статьи. С ума сойти, сколько времени мне требуется даже на маленькую заметку. И все-таки я снова взялась за свою книгу, начав с первой главы.
Вовсю продолжаются пытки, причем даже в самой метрополии. Каждый день перестрелки между полицейскими и североафриканцами.
Да, мне идет на пользу выбираться из своей раковины, в прошлом году я часто сожалела, что живу слишком замкнуто. Вчерашний вечер мне очень понравился. И не только потому, что я испытала маленькое личное удовлетворение на своей лекции в Сорбонне, на которую пришли шестьсот человек, так тепло встретивших меня; оказывается, я тоже «истинная демократка», более всего меня трогает именно подобного рода контакт, когда пользуешься коллективной симпатией.
Сегодня — работа; первая глава принимает определенные очертания. Вполне возможно, что через два года книга будет закончена.
Во вторник тираж «Воспоминаний» уходит от Галлимара. Я вспоминаю свою тревогу по поводу «Мандаринов» при мысли, что столько людей будет вчитываться в эту книгу, в которую я вложила столько своего, личного. На этот раз все по-другому, я выбрала нужную дистанцию; критики, читатели меня не смущают. Но я испытываю болезненное чувство — почти укоры совести, — думая обо всех тех, про кого рассказала и кто теперь станет сердиться на меня.
Прекрасная осень, теплая, золотистая, тенистая и солнечная; но во Франции всюду теперь начинаешь набивать себе шишки.
Последний разговор с водителем такси; он замечает, что в Париже в эту субботу полно народа — из-за голосования. «А как будут голосовать?» — спрашиваю я. «Яснее ясного, милая дама: за честность… Этот человек честен, а иначе, сами понимаете, партии заплевали бы его… Нет, диктатора я в нем не вижу. Да и потом, после-то мы будем избирать депутатов и сумеем сказать свое слово… Во всяком случае, надо что-то менять, хуже того, что было, быть не может… Надо верить».
Ну вот! Мы познали вкус поражения, пожалуй, он горек. День выдался великолепный, легкий, золотистый, люди шли голосовать с улыбкой, и, несмотря на массовое участие в голосовании, на избирательных участках было почти пусто, наверняка из-за очень хорошей организации. Я голосовала утром, обедала у своей сестры, а потом проводила Сартра на улицу Мабийон; дежурный на избирательном участке с улыбкой сказал ему: «Утром приходили фотографы, спрашивали, в котором часу вы голосуете». Неспешно прогулявшись, мы сели в кафе возле бульвара Сен-Мишель: мы чувствовали себя опустошенными, потерянными. Особой тревоги мы не испытывали, похоже, все уже было решено, если судить по заявлениям и правительства, и коммунистов да и просто по соображениям здравого смысла. Мы встретили Буболя, он убежденно заявил: «Ах! Хорошее было время — оккупация!» — и пожаловался, что в кафе «Флора» теперь одни только педики. Потом мы работали и ужинали в «Палетт». Сартр все такой же усталый. Я вырвала у него обещание пойти к врачу. Ближе к полуночи пришел Ланз-манн, уже расстроенный, но не желавший этого показывать, потому что Сартр часто обвиняет его в пессимизме. Результаты голосования подавляли: более 80 процентов «за». Сартр отправился спать. А мы зашли в редакцию «Франс суар», где кипела работа. Вернулись мы мрачные и, как 13 мая, начали всех обзванивать. Я заплакала, не подумала бы, что это станет для меня таким ударом; и сегодня утром мне опять хочется плакать. Особенно ужасно быть против всей страны — своей собственной страны, уже чувствуешь себя в изгнании. Мы позвонили отцу Ланзманна, он сказал, что на Елисейских полях собрались все кагуляры, они ликуют. Их радость почти столь же тяжело выносить, как разочарование тех, кто разделяет наши взгляды. В Париже 77 процентов проголосовали «да». Многие, очень многие не знают, что делают, они как тот шофер: надо что-то менять, надо надеяться. Только это непоправимо; сколько пройдет лет, прежде чем они поймут, что надежда не там? И что тогда?
Всю ночь меня преследовали кошмары. Я чувствую себя разбитой.
Когда я купила «Франс суар», «Либерасьон» и развернула их на площади Данфер-Рошро, мне напомнило это войну, тогда, раскрыв газеты, я заливалась слезами, прочитав: «Немцы вошли в Бельгию». На этот раз я была подготовлена и все-таки ощутила почти такую же тоску. До чего мрачна «Либерасьон»! «Юманите», говорят, тоже, но ее уже раскупили. Я позвонила. Сартр не ожидал такого. У меня от боли щемило сердце.
