Выдохнув это, я бросился наперерез пытавшейся убежать Ане. Всё играло в мою пользу — годы занятий баскетболом, от природы длинные ноги и потерявшая координацию из-за количества выпитого Аня. Я схватил подругу в охапку, и остатки вина, расплескавшись, оказались на наших футболках. Ну просто класс.
Аня, вырывалась, брыкалась, кричала на меня и даже пару раз пыталась укусить. Но я держал крепко, сжимая её трепыхающуюся тушку в своих руках и ждал, когда её истерика сойдёт на нет. И, когда она наконец затихла, я присел вместе со своей ношей на кровать.
Данчук очень удобно устроилась в моих руках, прильнув ко мне в настолько открытом и доверчивом жесте, что мне в который раз захотелось на всё плюнуть, найти Кузнецова и разбить ему лицо. Еще разок. Потому что этому ублюдку было явно мало. Он заслужил всю ту ярость, что я изливал на него, несмотря на Анин запрет. Потому что только полнейший кретин мог поступить так именно с ней — с девушкой, которая обладала самой чистой и непорочной душой. Которая мечтала, писала красивые стихи и отдавалась своим чувствам на максимум.
— Со мной явно что-то не так, — негромко заметила Аня куда-то в моё плечо, сжимая пальцами мою безнадёжно испорченную футболку.
— Глупости, — отозвался я, выдыхая в её макушку, — Ты — чертово совершенство.
— Ага, конечно, — хмыкнула Аня приглушённо, — Такое, что единственный парень, которому, как мне казалось, я понравилась, притворялся, чтобы отомстить моей семье. И на самом деле он ненавидел меня за то, что я вообще родилась на свет.
Я был готов зарычать от бессилия и злости. А еще от того, что Данчук закапывала себя в какой-то яме, которую вырыл этот мудак. Который не стоил даже того, чтобы его имя произносили вслух.
Чуть отодвинув от себя девушку — так, чтобы она смогла поднять на меня взгляд, я, глядя ей в глаза, негромко и очень чётко произнёс:
— Ты — это самое лучшее, что когда-либо случалось со мной. И лучшее, что случится в будущем. В прошлой жизни и в череде грядущих. Самый светлый и добрый человек из всех, кого я когда-либо встречал. И твоё рождение не было проклятьем — оно стало благословением. Не только для твоих родителей, но и для огромного количества других людей. И для меня — особенно.
Данчук, не сводя с меня своих огромных и почти бездонных глаз, попыталась возразить:
— Ты не объективен. Мы слишком долго дружим. Посмотри на Давида — я стала причиной сумасшествия его матери. И объектом его одержимости. С хорошими людьми такое не происходит. Это не преследует их даже спустя столько лет.
Глухой рык всё же сорвался с моих губ. Придвинув девушку к себе и обхватив ладонями её лицо, я сказал:
— Забудь о нём! Его нет больше рядом с нами! Будь здесь и сейчас. Со мной.
И, прежде чем я сам понял, что делаю, наклонился — и прижался своими губами к её рту. Аня на секунду замерла, но затем забилась, как птица, в моих объятиях. Она лупила меня своими маленькими ладошками, попадая то по плечам, то по спине, но мы это уже проходили, и я не выпустил её. Не знаю, почему сделал это — потому что давно хотел или же просто пытался таким образом успокоить. Я читал где-то что остановить панику или истерику может задержка дыхания. Поэтому я и поцеловал её — чтобы она застыла и ненадолго перестала вдыхать кислород.
Но, то, что изначально было рассчитано лишь как способ помочь подруге, резко вышло из-под контроля. Потому что она ответила мне. Она, мать вашу, ответила мне!. Сначала неловко, словно сомневаясь в правильности своих действий. Но затем Данчук словно сорвало предохранители — возможно, этому поспособствовал алкоголь. Да, о чём я, стопудово это был он! Аня прижалась ко мне вместо того, чтобы вырываться, а её руки, которые недавно лупили меня по всем частям тела, обвили мою шею, а пальцы зарылись в волосы на загривке, посылая по всем моему телу мириады мурашек.
Краем уплывающего сознания я понимал — это неправильно. Нельзя, фу, стоп, прекрати, место, Юлик — вот что я должен был себе говорить. Я выпил, Данчук вообще была в неадеквате, и я молчу про то, что она — моя лучшая подруга. И у меня всё ещё была девушка.
И я честно пытался. В какой-то момент я отстранился от Ани и пробормотал:
— Нет. Это неправильно.
Чуть приподнявшись на цыпочки, девушка шепнула:
— О чём ты?
Я вам так скажу, дышать на ухо — это как делать массаж всего тела, не дотрагиваясь. Такие мурашки, что можно грохнуться. В обморок. Пару раз. И я был близок к этому, как никогда. Но всё же, удержавшись, я хрипло произнёс:
— Ты пьяна, я тоже не совсем в себе. Мы об этом пожалеем.
— Я — нет, — Данчук замотала головой так сильно, что я испугался за сохранность её шейных позвонков, — Пожалуйста, Юлик. Мне так плохо, что просто хочется на луну выть. Прошу тебя, помоги мне. Мне это нужно.
И я сдался. Не знаю, почему — потому что заметил блеснувшие в её глазах слёзы, или на меня повлияли её слова. А, быть может — и это самый верный вариант — потому что я сам этого хотел. Очень давно. Так сильно, что не смог быть благородным.
