Взрослые говорят, что представители высшего класса зализывают волосы назад, быстро ходят и тихо разговаривают. Грозными глазами следят за окружающим миром, ледяными сердцами этот мир чувствуют.
– Почему мы разделились? – спросил как-то Итан у отца.
– Потому что, по мнению нашего бывшего правителя, – грозно начал отец, поправляя очки на носу, – есть важные профессии, а есть не очень. И он принял решение уменьшить зарплаты тем, кто «не очень». Скоты.
– Не при сыне, – мимо прошла мать и пригрозила мужу пальцем.
– Вырастет и всё равно узнает, – отмахнулся тот и снова обратился к Итану. – Разница между доходами стала огромной. Кто-то задницу деньгами подтирал, а кто-то рыдал над месячной зарплатой. А потом…
– Но ты ведь врач, – Итан наклонился через стол к отцу, чтобы не пропустить ни слова. – Разве это не важная профессия?
– Ну почему же. Очень важная. Но я еще не родился, когда людей разделили на два лагеря. Теперь, чтобы стать врачом у высшего класса нужно поступить в их университет. А поступить я не смог, потому что не из высшего класса. Вот такое вот дерьмо, сынок.
Отец потрепал Итана по голове и совсем не натурально улыбнулся. Мальчик знал, что разговор не из приятных, но любопытство съедало. Больше всего на свете Итану хотелось пройти за красные шлагбаумы, чтобы увидеть вживую всё то, о чем судачат взрослые. И темные стекла здоровенных зданий, и золотые ручки у дверей, и серые мытые дороги. Вдохнуть аромат новизны и совершенно не похожих на них людей.
– Но кто-то же работает у них продавцами, например, или уборщиками, – мальчик встал, широко шагнул влево, вынул из высокого стакана четыре ложки и вернулся на место напротив отца.
– Раньше низший класс действительно работал на богачей. Но потом их дети вытеснили нас, – отец пожал плечами, расчесал пятерней бороду и продолжил. – А потом и у богачей нашлись бесталанные. Ну, знаешь, детишки, которые плохо учились и ничего не умели. Вот они-то и работают в обслуге. Но это так, работа для души. Потом всё равно наследуют от родителей столько денег, что можно еще шести поколениям не работать.
– Зачем нужны пропускные пункты? – не унимался Итан, отковыривая ногтем твердый клей со стола и обнажая прессованную деревянную стружку.
– Чтобы отслеживать всех, кто проходит на землю высшего класса, – ответила мать и поставила в середину стола дымящийся котелок. – Вдруг украдем что-нибудь.
Запахло овсяной кашей и газом (мать только-только выключила плиту).
– На хлеб не хватило? – тихо спросил отец.
– Завтра получу за смену и куплю, – подмигнула мать и крикнула в потолок. – Юна, ужин!
– Наконец-то, – сестра Итана показалась в дверном проеме с мокрыми волосами и в рваном возле молнии халате. – Голодом морите.
– По губам надаю, – мать хлестнула дочь полотенцем по спине и отодвинула стул. – Садись и не выделывайся.
Как только Юна села за стол, отец наполнил тарелки для каждого и постучал ложкой по столу. Ровно три раза. Никто о таком не договаривался, просто с давних пор повелось. Ложки застучали о края тарелок в попытке зачерпнуть больше каши.
Итан ковырялся в горячей каше и украдкой глядел на небритого отца. Хлопья овсянки застряли среди жестких золотистых волосков на подбородке, но так и остались незамеченными. Несколько волосков посередине были чуть темнее, почти рыжими. Итан спрашивал у отца, не красил ли тот их специально. Нет, не красил. Если бы бритва не сломалась, то давно бы уже сбрил.
Халат сестры оттопыривался, и сквозь дырки виднелась молочная кожа. Изношенный, выцветший халат наводил на Итана еще большую тоску, чем папино небритое лицо. Раньше тоска была сильнее, когда этот самый халат носила мама. Сестра часто выводила Итана из себя, поэтому и тоски на неё он жалел.
– Когда приедет комиссия? – спросила мать, поглаживая отца по плечу.
Тот поджал губы и опустил ложку в пустую тарелку. Грудь высоко вздымалась, указательный и большой пальцы правой руки терлись друг о друга.
– В сентябре, – наконец, ответил отец, и его челюсть заходила ходуном так, что золотисто-рыжая борода затряслась, а очки в толстой оправе съехали на кончик носа.
– Комиссия? – переспросил Итан.
– Вечно ты лезешь, – Юна замахнулась на брата грязной ложкой, но мать стукнула кулаком по столу.
Зазвенели оставленные в тарелках ложки.
– Чего? – Юна вздрогнула и уставилась на мать.
– Никаких препираний, – в этот раз мать сверлила взглядом почему-то Итана. – Сколько раз вам говорила, что вы должны держаться друг за друга. Вы – семья, ясно?
– Да-а-а, – хором ответили дети.
– Комиссия из высшего класса, – уже спокойнее ответила мать. – Будут решать, что делать с больницей. Возможно, строить новую.
– Но на это уйдет время, – добавил отец, выдирая из бороды овсянку. – Временной больницы не будет. Сделают временный санитарный пункт. Посадят кого-то одного.
– Тебе и так платят копейки, – возмутилась Юна. – А если назначат не тебя? Мы тут вообще с голоду умрем.
– Мы что-нибудь придумаем, – твердо заявил отец.
