– Заводи машину. Быстрее! Нужно бежать отсюда! – Даже я сам едва себя слышал, а сила кровотечения пугала меня.
– Хорошо.
Он подошел к сейфу и стал вынимать деньги. Потом он расстелил на полу скатерть, переложил туда деньги и завязал ее в большой узел.
– У меня сильное кровотечение, Рой, – сказал я. – Перевяжи меня и дай мне пиджак. Я выдержу.
Он повернулся и взглянул на меня. На его лице было выражение, которого я раньше никогда не видел. Передо мной стоял незнакомый человек.
– Сколько, по-твоему, ты протянешь? Для тебя все кончено! – Его голос дрожал от возбуждения. – С такими деньгами я могу начать новую жизнь – такую, о какой всегда мечтал. В машине для тебя нет места! И не смотри на меня так. Ты думаешь, что ты дороже ста тысяч долларов? Ошибаешься! – Он потряс передо мной узлом с деньгами. – Ты сам сказал, что мы с тобой в расчете! Сам! Я уезжаю!
Мне вдруг стало все равно – я отпустил его. Через минуту я услышал, как завелся мотор, и сквозь открытое окно увидел, как фургон с Роем быстро помчался по дороге в Тропика-Спрингс.
Я взглянул на Лолу, лежавшую у моих ног. На ее лице, залитом кровью, застыла гримаса ужаса. Вид был настолько отталкивающим, что я невольно подумал: как я мог в нее влюбиться и как мог полюбить ее такой человек, как Йенсен?
Чтобы не упасть, я изо всех сил вцепился в подлокотники кресла. Рано или поздно кто-нибудь остановится «У последней черты». Увидев свет в окне, заглянет в гостиную и обнаружит нас.
Если я к тому времени отдам концы, мне будет все равно, но если я еще буду жив и им удастся спасти меня, то для меня все кончено. Когда найдут тело Йенсена, никто не поверит, что его убил не я. Мне оставалось лишь ждать и надеяться, что долго я не протяну.
Больше надеяться было не на что.
До встречи с Риммой Маршалл я месяца четыре бренчал на пианино в баре Расти.
Она появилась в нашем заведении однажды вечером; по железной крыше стучал дождь, издалека доносились раскаты грома.
Посетителей в баре почти не было – только двое забулдыг. Расти за стойкой от нечего делать протирал стаканы. Негр Сэм, официант, забрался в кабинку в противоположном углу помещения и старательно изучал программу скачек. Я, как всегда, сидел у пианино.
Помню, в ту минуту я играл ноктюрн Шопена. Я сидел спиной к двери и поэтому не видел и не слышал, как вошла Римма.
Позднее Расти рассказывал мне, что было примерно без двадцати девять, когда распахнулась дверь и девушка словно вынырнула из-под проливного дождя. Оставляя на полу мокрые следы, она проскользнула в одну из кабинок.
Обычно Расти, едва завидев в своем заведении женщину без спутника, немедленно выставлял ее за порог. Но в тот вечер, то ли потому, что бар все равно пустовал, то ли потому, что дождь лил как из ведра, он лишь покосился на посетительницу.
Заказав кока-колу, она закурила, облокотилась на стол и отсутствующим взглядом уставилась на двух пьяниц у стойки.
События начали разворачиваться минут десять спустя.
Снова с шумом распахнулась дверь, и в бар вошел человек. Он сделал несколько неуверенных шагов, словно ступал по палубе судна, застигнутого сильной качкой, и внезапно остановился.
Римма вдруг пронзительно закричала.
Дикий вопль заставил меня резко обернуться.
Никогда не забуду своего первого впечатления при взгляде на девушку. Римме было лет восемнадцать. Ее волосы отливали полированным серебром, а большие, широко расставленные глаза казались темно-голубыми. На ней был вишневый свитер, плотно облегавший грудь, и узкие черные брюки. Она показалась мне какой-то неряшливой, неопрятной, по всему было видно, что жилось ей нелегко. На стуле рядом с ней лежал заношенный и продранный на рукаве дешевенький плащ.
Девушку, пожалуй, можно было бы назвать хорошенькой, как и многих других девушек ее возраста из тех, что толпами бродят по тротуарам Голливуда в надежде, что двери киностудий когда-нибудь распахнутся перед ними. Но в тот момент ужас, написанный на ее лице, делал ее отталкивающей. Широко открытый рот, из которого несся беспрерывный крик, казался безобразной дырой. Она жалась к стене, словно животное, пытающееся укрыться в своей норе; обезумев от страха, в тщетных поисках спасения, она скребла ногтями деревянную обшивку стены, и этот звук действовал еще тяжелее, чем ее крик.
Только что вошедший человек показался мне порождением кошмара – невысокий, худой, лет двадцати четырех, с тонкими чертами белого, как полотно, заострившегося лица. Его черные, свисавшие прядями волосы намокли от дождя и казались приклеенными к голове. Особенно страшными были глаза. При виде этих глаз с расширенными до предела зрачками у меня даже мелькнула мысль, что я вижу перед собой слепого. Но это было не так. Это были, безусловно, глаза наркомана. Человек смотрел на кричавшую девушку, и выражение его лица напугало меня.
Несколько секунд он стоял неподвижно, не сводя с Риммы глаз, затем с его тонких порочных губ сорвался долгий свистящий звук.
