— Я пока в своем уме.
Поев, отдыхали, спорили, глядя на облака — кто проплывает по небу? Потом все же собрались возвращаться.
Сумерки становились все гуще — по лесу погуляли хорошо… Огонек озирался.
— Вечереет… А ты тут не заблудишься, Кайе?
— Я не могу заблудиться. Я — кошка, не забывай этого.
— Предпочитаю тебя человеком, — одними губами откликнулся Огонек.
— И слух у меня тоже хороший.
Кайе умчался вперед. Огонек подумал, что обидел его, но кана скоро примчался с веткой, усыпанной сиреневатыми почками.
— На. Обостряет все чувства, только больше одной почки за раз не жуй. Начнешь от любого шороха вздрагивать. Так и свихнуться недолго.
До самой Асталы добрались, когда темнело — массивным силуэтом над домиками вставала Башня-Хранительница.
— А что она значит? — спросил Огонек, не сводя глаз с ее огромного темного тела.
— Ее построили первые поселенцы долины… когда заложили Асталу. С нее далеко видно. Хочешь?
— Конечно! Я не думаю, что боюсь высоты, — засмеялся подросток, встречая полный сомнения взгляд. И сам себе поверил.
Еще не смерклось, однако небо было — черное почти, и на западе ярко-оранжевая полоса становилась все уже. Подростки неторопливо ехали по улицам, и Огонек чувствовал себя хорошо — никто толком не мог разглядеть ни его, ни спутника. Не страшно от взглядов ему самому… и не бледнеют при виде Кайе Тайау.
Наконец перед ними выросла башня — огромная, из невероятно гладкого камня.
— Ох, какая большая! — вскинул голову Огонек.
Издалека башня казалась не столь внушительной, но вблизи… Массивная, и неуловимо напоминающая барабан — словно может в любой миг заговорить, рокочуще-гулко. Понизу ее, примерно на высоту человеческого роста, шли черно-рыжие узоры из другого камня. Можно было различить зверей, людей и символы стихий в этих узорах.
Подъехали к решетке, за которой стояла стража — двое воинов в черном, казавшиеся ожившими узорами башни.
— Ну что? Ты, кажется, неплохо управляешься со стражниками? На Атуили ты их разогнал. Давай!
— Спасибо, ты уж лучше сам, — Огонек невольно передернул плечами.
— Не размениваешься на мелочи? — хмыкнул тот. — Ладно, не злись…
Их пропустили мгновенно. Вошли в темный коридор — кажется, факелы торчали в держателях, назажженные. Огонек шел за старшим — след в след. Южанин взял его за руку на всякий случай — появились ступеньки. А вот они светились едва-едва. Шли долго. Впрочем, лестница была удобной. Огоньку было неожиданно хорошо — и тревожно немного. Он не видел, куда его ведут, но рука, держащая его руку, была надежной, горячей и крепкой. Раньше он боялся темноты, но рядом с Кайе мысль о страхе перед темнотой казалась невероятно нелепой. Было бы чего бояться…
Внезапно в лицо ударил ветер — поднялись на вершину. Огонек огляделся.
Высоко. Так высоко, что трудно в это поверить — с одной стороны тьма, с другой — узкая полоска заката, уже малиновая. Астала — огни. Леса… Река. Вдалеке горы. Тошнота подкатила внезапно, голова закружилась. Огонек судорожно вцепился в руку юноши рядом. Оказывается, высота — это страшно. Очень страшно. Она заманивает, затягивает, чтобы ты упал… и мокрым пятном застыл на камнях.
Пришел в себя, когда его отвели от края. В центре площадки ужас отпустил; правда, мальчишка старался не думать о том, сколь высоко они сейчас находятся.
— Ты боишься высоты? — спросил Кайе.
— Да… похоже на то, — несколько хрипло откликнулся Огонек. — Там, у эльо, башня тоже была, но куда ниже, и на самый верх я никогда не поднимался. А эта… она как будто дрожит. Вот-вот скинет.
— Она просто дышит, глупый, — рассмеялся южанин. — Она живая. Раньше она оберегала нас… тех, кто пришел сюда из Тевееррики. Пела, когда опасность, да и сейчас порой поет, если беда близко. И просто так часто, особенно на закате. И плачет, если погибли многие. Правда, этого я не слышал.
— Красиво поет? — спросил Огонек, невольно напрягая слух.
— Да. Низко так… словно ветер гудит и бронза.
— Красиво… — мальчишка опустился на колено, коснулся холодных камней. Почудилось — запульсировали под рукой. — А ты хорошо говоришь, — вздохнул. — Похоже, любишь ее. Таким я тебя не видел.
— Каким же видел? — ровные белые зубы сверкнули на темном лице.
— Ты… разный. Кана и есть. Бывает, лицо у тебя, а бывает — звериная морда…
Огонек напрягся, ожидая резкого слова или удара, но Кайе расхохотался.
— А с другой стороны — хвост…
Небо, казалось, совсем рядом. Подросток вскинул голову, рассматривая звезды. Голова вновь закружилась, и он охнул невольно.
— Звезды так близко. Страшно… Словно падаешь в небо.
Стемнело почти, на башне стало неуютно — ветер пронизывал до костей. Горячая рука обняла Огонька за плечи. Он замер, сердце застучало очень быстро.
— Не упадешь.
— Она хочет этого, — пробормотал Огонек, вздрагивая. — Она… — опомнился, оглянулся — белки глаз оборотня поблескивали в свете звезд, а камни под ногами казались очень ненадежной опорой.
— Так, по привычке. Она не голодная, — улыбнулся южанин. Огонек судорожно сглотнул. Почувствовал боль — его пальцы сжала горячая сухая ладонь.
— Все еще считаешь меня выродком?
