Он слышал, что его окликают, но не хотел открывать глаза, не мог их открыть, ибо наполовину спал, наполовину бодрствовал. Вот что представало перед его мысленным взором в эту минуту. Он направлялся к площади Терн. Какая-то женщина только что поцеловала его. Он был доволен. Он знал, что там, в конце авеню Ваграм, встретит еще двух женщин, и они поведут его на верхний этаж дома под черепичной крышей; в этом доме с маленькими окнами он никогда не бывал, но отлично знал его, ибо уже много лет видел во сне. Он шел с закрытыми глазами, медленно пересекая площадь. Вокруг двигались автомобили. Надо было открыть глаза, ведь его могли раздавить, но он понимал, что стоит ему поднять веки, и он тут же перестанет видеть обеих женщин с авеню Ваграм и домик с маленькими окнами. А смотреть на них было куда интереснее, чем отвечать какому-то служителю.
Санитар, медленно проходивший вдоль кроватей, сказал старшему служителю:
– Гляди, каким тихоней прикидывается! А ведь иной раз такое начнет выкидывать – только держись! Чтобы привести его в чувство… приходится…
На ночном столике возле Люлю не было ни блокнота, ни бумажника, ни кулька с конфетами, какие лежали на других столиках; зато тут виднелись четыре плоских аккуратных бумажных пакетика.
– Да, это одна из его причуд, – сказал старший служитель, поймав взгляд Изабеллы. – Он собирает камешки, а потом кладет их в бумажные пакетики.
В эту минуту лежавший в другом конце палаты больной, похожий на индийского раджу, величественным жестом подозвал санитара.
– Постой, сейчас увидишь, что наделал этот мерзавец, – сказал санитар старшему служителю. – Уверен, что он опять принялся за свои штуки. Ну, на этот раз…
Человек с окладистой холеной бородой любил, чтобы вокруг была чистота и царил порядок. Однако, когда санитар стал менять ему простыни, завязалась борьба. Выведенный из себя, служитель закричал:
– Ну, знаешь, хватит! Под холодный душ его!
На помощь подоспел другой санитар; вдвоем они потащили бородача через всю комнату и раздели его донага.
Шум воды, вырвавшейся из шланга, казалось, вывел Люлю из забытья, на его губах появилась слабая улыбка.
Внезапно Изабелла вздрогнула и обернулась. Кто мог здесь петь, и притом таким теплым, верным и чистым голосом? Это пел маленький старичок, еще недавно жалобно стонавший «Мими, Мими…»
Когда же снова вишни зацветут…
В эту минуту Люлю поднялся в постели, открыл глаза, обвел окружающих своим мутным взглядом, который и в прежние времена походил на взгляд безумца. Он посмотрел на несчастного, отбивавшегося от струи, направленной ему прямо в рот, потом перевел взор на тощего старичка, все еще продолжавшего петь:
У девушек начнет кружиться… голова…
Уродливое лицо Моблана осветилось улыбкой.
– Ну что ж, вот и у вас сегодня посетители, – громко сказал старший служитель.
– Да, у меня тоже посетители, – бессмысленно повторил Моблан.
Голос у него был, как всегда, тягучий и вязкий; говоря, Люлю по привычке кривил правый угол рта, и, так как у него теперь совсем не было зубов, он сильно шепелявил.
Глаза Моблана остановились на обеих женщинах.
– Добрый день, как поживаете? – сказал он.
– Вы меня узнаете? – спросила Изабелла.
– Конечно, вы – Изабелла, племянница Жана.
Моблан обернулся к своему соседу, который продолжал все так же быстро писать, и похвастался:
– Эй, посмотри! У меня тоже посетители.
При этих словах Люлю повернулся, и на его затылке стал виден длинный темный шрам со следами хирургических швов.
Изабелла с ужасом посмотрела на старшего служителя.
– Это случилось с ним во время прогулки, он упал навзничь и стукнулся головой о тротуар, – пояснил тот. – Как же вас зовут? – обратился он к Моблану.
Люлю молча пожал плечами; его затуманенный взгляд был теперь устремлен на какого-то больного, который что-то уплетал.
Госпожа Полан достала из сумочки песочное пирожное – она всегда носила с собою какие-нибудь сухарики и карамельки, так как любила погрызть и пососать что-нибудь сладкое, – и подала его Люлю.
– Пирожное, – прошептал он и протянул вперед дрожащую руку.
С жадностью ребенка он засунул лакомство в рот и снова протянул алчную руку.
Госпожа Полан подала ему второе пирожное, и оно исчезло столь же быстро. Шум воды прекратился, санитары вытирали больного, похожего на индийского раджу, и укладывали его в постель.
Худенький старичок умолк, так и не допев своей песенки.
Люлю пристально смотрел на Изабеллу, внимательно разглядывая ее шляпу, ее меховой воротник, ее темные глаза. Он прошептал:
– Вы благоразумны?.. Вполне благоразумны?.. Ну, если вы благоразумны…
Он протянул руку к столику, где лежали маленькие пакетики.
– Это вам, возьмите, они вам к лицу.
– Спасибо, – сказала Изабелла, беря пакетики.
Она говорила с трудом, слова не шли у нее с языка.
– Как хорошо, что вы не отказываетесь, – вырвалось у Люлю.
– Есть ли у вас какие-нибудь поручения? – спросила Изабелла. – В чем вы нуждаетесь? Что бы вам доставило удовольствие?
