Сначала он не мог разогнать тоски, вызванной этим жестоким и двусмысленным сном. Что-то давило на него, мешая двигаться. Но когда он понял, что проснулся, он тотчас испытал облегчение при мысли, что Ариадна существовала на самом деле, и не в призрачном мире, где ее появление подчинялось таинственным законам и где она могла внезапно ускользнуть от него, так что никакая сила не властна была ее вернуть, но в мире стабильном и реальном, где препятствия, так же, как и благоприятные возможности, были четкими и осязаемыми, и где мало что уходило безвозвратно. Эта огромная, благодатная уверенность, восхитительная убежденность накрыла Симона, как волной. Ариадна существовала, в этом не было никаких сомнений: когда наступит день, он увидит ее, это точно, ибо даже если довести трудности до крайней точки, они не сравнятся по ужасу с малейшей из тех, что были во сне. Ариадна существует — о чем же еще беспокоиться? Она настоящая, она занимает определенное место в том самом мире, на который Симон смотрел теперь широко открытыми глазами. Почему же никогда раньше он не думал радоваться этой детской убежденности, этой почти ребяческой уверенности? Просто до этой ночи он никогда не жил в мире, где в любую минуту у него могли бы отнять Ариадну. Но к счастью, мир этот оказался ненастоящим: Ариадна не была всего лишь сном, добычей, которую одним махом может поглотить мрак! Симону казалось, что она только что избежала смерти.
Дорога изменила свой ставший за долгое время привычным вид. Теперь она расстилала под ноги идущим роскошный чистый гобелен. Если первый снег растаял очень быстро, то теперь землю покрывал глубокий и упругий слой, скрипящий под ногами и словно оставшийся навсегда. Дом, вокруг которого снег все нарастал, доходя до самых окон и покрывая нижние ступеньки крыльца, стал похож на большой корабль, затертый в антарктических льдах. Далеко позади, в другой стране, о которой с каждым днем забывали все больше, остались зеленые луга, кусты шиповника, листва буков. Зима была такой же заманчивой, как путешествие, как приключение; самая короткая прогулка становилась похожа на полярную экспедицию; шезлонг, в котором укутывались в одеяла, согласно ритуалу, поддерживаемому сестрами, превратился в некий островок: к нему вплотную подступали снежные валы, росшие под крышами, и сосульки, свисавшие с окон хрустальным кружевом, и было тревожно-отрадно наслаждаться в нем безопасностью, постоянно подвергавшейся угрозе, похожей на ту, которой радуются дети, построившие маленькую песочную крепость и, стоя посредине своего убежища, поджидающие волну.
Потянулась череда дней — ледяных и чистых, уходящих в вышину неба. Теперь между различными моментами дня больше не существовало промежутков, и интерес к жизни беспрестанно возрастал. Часы, даже если они были ничем не заняты, обретали вкус, придававший почти мучительную прелесть течению минут, просачивавшихся капля за каплей, с чудесной медлительностью, в гущу мягкого умственного снега. Но тихие часы стали еще тише. Как минуты, снег капал с крыши, и эти капли падали одна за одной на солнцезащитные шторы с приглушенным плеском, восхитительным на слух. Но солнце все менее высоко поднималось над горизонтом, так, что заполняло всю комнату, загибало страницы, открывало книги, и иногда вы оглядывались в удивлении, словно в комнате кто-то был… Тишина стала такой плотной, что на нее натыкались, как на прочную поверхность, и хотелось напасть на нее и крикнуть, чтобы разорвать ей нутро; но этот крик увяз бы в ней без отклика, как капли, которые, падая с крыши, точили снег. Тогда, посреди этой тишины, под лучами солнца, которое начинало закатываться сразу после полудня, наступали часы неожиданного свойства, когда земля излучала столько же света, что и солнце. Лучи, исходившие из обоих противоположных источников, скрещивались вокруг каждого предмета, и Симон, запрокинув голову на подушки, следил, как на потолке отображались изменения в посверкивании земли. Он словно перемещался в другой мир. Ибо не только предметы, но даже его мысли, отвечая этому требованию ясности, согласно которому каждая тень одновременно должна была быть лучом и которое стирало самые привычные противоречия, строились в ледяной чистоте посреди этой пустыни света, под сопряженными огнями двух солнц; и под защитой этого почти чудесного света Симон неустанно всматривался внутрь себя, ибо видения, рождавшиеся на прозрачных излучинах души, были наделены благородством, сиявшим, должно быть, как нимб, вокруг первых созданий на земле.