Ему послышалось мягкое поскрипывание снега. Кто бы это мог быть?.. Да нет, никого не было; ночь была совершенно неподвижна под чистым небом, праздничным небом, припудренным мелкими звездочками… Симон вдруг почувствовал глубокую грусть; на сердце у него лежал камень, похожий на угрызения совести…
Тем временем от стены отделилась тень и направилась к нему… Это был Массюб. Какое-то бешенство вскипело в Симоне. Массюб выследил его! Массюб знал!.. Он знал все, с самого начала. Симон, должно быть, в приливе гнева, открыл ему свое самое дорогое сокровище, свой самый потаенный секрет, открыл ему то, что не открывал никому — свою любовь!.. Он вспоминал эту жгучую муку, само появление и сила которой удивили его. К нему вновь вернулось негодование. Разве сам факт, что кто-то другой мог с такой точностью, пусть даже хвалебно, описывать красоту Ариадны, не был недопустимым оскорблением! Все в нем восставало против ужасного существа, снова только что появившегося рядом с ним. Но Массюб подкрадывался к людям тайком, как бандит, не оставляя им времени скрыться. Вот уже ужасный, ломкий голос со взвизгивающими нотками и слащавыми переливами заговорил рядом с Симоном в вечерней тишине:
— Слушайте!.. Не надо на меня злиться за то, что я вам давеча сказал, а?.. Знаете, я ж это не по злобе…
Тон был смиренным, старательным, благочестивым. Симон немного растерялся. Угрызения?.. Ему захотелось взглянуть на Массюба: но тот стоял против света, перед маленьким фонарем, раскачивавшимся над крыльцом, лоб и глаза скрывались под надвинутым козырьком кепки, и черт его нельзя было разглядеть.
— Не будем больше об этом, — сказал Симон, стараясь сохранять спокойствие, — оставьте меня.
Засунув обе руки в карманы, сильно сгорбившись, Массюб снова заговорил жалобным тоном, словно ничего не слышал:
— Правда?.. Откуда ж мне было знать!..
Он подошел, и вдруг его профиль показался на свету. Он тронул Симона локтем, добавив потише, заговорщическим тоном, полуприкрыв глаза, с мерзкой улыбкой:
— А вообще-то, между нами, что вам было за дело, а?.. Думаю, теперь-то вы свой выбор сделали?
— Выбор?
— Черт! — Массюб вонзил в Симона маленький серый глаз. — Когда позволяют себе роскошь гоняться за двумя зайцами!..
Пощечина Симона не достигла своей цели. Массюб вернулся в тень, и Симон услышал, как он уходит, посмеиваясь… Ах! Он мог поздравить себя с удачей! Ужасное существо! Ужасные слова! Вокруг этого отвратительно-угодливого существа витал душок подлости. Теперь он мог посмеиваться от удовольствия, поднимаясь по тропинке… И Симону ничего больше не оставалось, как подняться по той же тропинке и вернуться домой. Но он сделал крюк, не желая идти по следам Массюба, обогнул часовенку — тень в тени — и углубился в лес. Меж еловых верхушек все так же молча горело небо, с неумолимой чистотой, делавшей его недостижимым для людей…
Наутро пошел снег, но, начиная со следующего дня, снова распогодилось, солнце сияло на снегу и слепило глаза. Настал вечер, и Симон отправился в столовую, думая поговорить с Жеромом. Но Жерома, вот уже несколько дней не показывавшегося в Доме, не было там и в этот вечер, так что Симон дождался конца ужина и пошел к себе. Пока он поднимался по тропинке, ему не давала покоя одна фраза Массюба: «Шейлюс, должно быть, говорил вам о ней…» Почему Шейлюс?.. Симону казалось, что Жером в последнее время вел себя с ним довольно сдержанно. Что это значило? Нужно разузнать. Вот почему он ушел сразу после ужина… Но он остановился на дороге, под высокими неподвижными елями с побелевшими ветвями, чтобы в темноте лучше почувствовать жестокий вкус тишины.
В этой тишине было что-то надменное, обескураживающее, причинявшее боль. Лес вздымался в рассеянном сиянии, поднимавшемся от земли, и растворялся в ночи. Верхушку каждой ели венчал венок из звезд, в изобилии высыпавших ночью. Утратить их было невозможно. Их постоянство была постоянством земли. Своей безмятежностью, спокойствием и решительностью, с которыми они устремлялись ввысь, они словно отрицали важность забот, одолевавших людей. У Симона возникло впечатление, что небо тихо взяло на себя заботу о его любви. Он увидел, как перед ним, между двумя звездами, проплыло любимое лицо, и встретил взгляд чудесно раскрытых глаз. Он чуть не пошатнулся. Его беспокойство превратилось в боль; его любовь походила на эту звездную бездну, всасывающую в себя мир.
Он вошел к Жерому, дрожа всем телом. Его друг сидел, спиной к нему, перед маленьким станком, поглощенный рисованием, словно ничего из того, что происходило снаружи, не могло коснуться его.
— Симон? — спросил он не оборачиваясь.
— Да, это я…
Жером был спокоен. Его трубка лежала здесь, на столе, как ночник, сквозь черный табак пробегали маленькие алые змейки. В этой комнате было столько спокойствия, что Симон, оробев, счел нужным объяснить, зачем зашел.
— Я подумал, что ты заболел, — сказал он.
