Борас отер руку о полу рубахи и потянулся к нему, но кто-то другой опередил: грубо схватил, поднял. Почтеннейший Нарайн Орс. В холодных глазах работорговца была ненависть.
- Это ты виноват, отродье, - прошептал он. - Откуда ты взялся? Кто из Творящих вытянул тебя из бездны? Лучше бы тебе сдохнуть... лучше бы тебе, чем ей.
Вторая волна осознания пришла ужасом вины: мама была бы жива, если бы его не было. Адалан точно знал, что произойдет в следующий миг, но сейчас ожидал другого - что господин свернет ему шею или швырнет об стену - и все кончится.
Но все произошло, как и прежде: Орс повернулся к Борасу, ненависть сменилась холодным презрением.
- Сын? Старик, да ты из ума выжил! Он мне не нужен. Хотя...
Теперь во взгляде господина было только гадливое любопытство.
И тут же всплыли другие видения: ласковые слова Бораса, опытные руки Рауфа, азарт в глазах мьярнских торгашей живым товаром, издевательская улыбка Датриса и откровенная неприязнь Майялы... кто он для них? Вещь? Любопытная, ценная, опасная - но вещь? Красивая игрушка, капиталовложение, интересный опыт. И чего же ждать, если даже для отца он ничем другим не был?..
«Ты просил знания, маг? Вот и узнал...»
Будь проклят путь Закона! Будьте прокляты вы все!
Страх исчез, словно его никогда и не было. Боль и стыд превратились в ярость. Он сжал в ладонях огненные струи, замахнулся, хлестнул!.. но пламя опало, даже не развернувшись. Слабое, вялое, оно отчетливо воняло куцитрой. И сам он согнулся, рухнул в кровавые лужи, давясь слезами, которые тоже не могли пролиться, - тело снова перестало слушаться. А вокруг неслись опаленные пожаром стены Орбина, кровь на клинке, вражеская сталь - боль, злобный оскал... страх и азарт боя. Слезы на глазах, жадные исступленные ласки - страсть и ужас... Растерзанные тела: женщина и дети, могильный ров, комья твердой глины, виселица на площади... Боль. Нестерпимая боль и ярость!
И пламя, любимое оружие и защита, по-прежнему не дается, струится жижей сквозь пальцы, сквозь ребра, вытекает из глаз, разливается под ногами, жжет кожу, жжет душу. Пути Закона пылают, как жерло Стража... как солнце, и сам Адалан плавится, истекая огнем и осыпаясь пеплом.
«Это все твое, вершитель, - произнес кто-то, прокравшись в его одурманенные мысли. - Твоя жизнь, твоя власть, твой мир, Адалан Богоравный, маленькое орбинское чудовище. Бери, владей. Верши свои дела! Или ты трусишь, слабак, и мы зря вытащили тебя из небытия?..»
- Нет... - только и смог он ответить и сам понял, как это слабо и неубедительно.
Жидкий огонь плескался вокруг и вонял дурманом, словно какой-то гигант-куцитраш решил взболтать из его дара порцию горячего пойла.
«Куцитра, - подумал Адалан, - ее яд загнал меня так глубоко. Пути богов не отпустят, пока дурман не развеется. Надо успокоиться и выбираться самому, надо протрезветь».
Он напрягся еще раз, все-таки скинул одеяло и встал.
Явь оказалась более зыбкой, чем видения: пол качался и прогибался, стены кружились, менялись местами, Адалан хватался за них, промахивался, падал, разбивая локти и колени, но все же поднимался и брел дальше по коридору, вниз по лестнице, еще немного до двери - и вот она, прохладная ночь, наконец-то! Ветерок мазнул по опаленным щекам, босые ступни утонули в мокрой от росы траве. В кустах неподалеку пела малиновка, но хлопок тяжелой двери спугнул птицу. «Держись, вершитель. Это только начало!» - выдохнула бездна. Пламя обрело упругость, ударило в грудь и загудело.
- Адалан?
Оклик прозвучал неожиданно и вкрадчиво-опасно. Но в тело, только что совершенно беспомощное, вдруг вернулись силы; и магия стала податливой, как никогда раньше, - защекотала ладони, заплясала на кончиках пальцев: даст все, что хочешь, только прикажи. Он оттолкнулся от стены и развернулся на голос, но в первый миг никого не увидел. Только густые тени деревьев складывались в причудливые силуэты, терпко и свежо пахло хвоей, тягуче-сладко - цветами ночной невесты.
- Кто здесь? - крикнул он в темноту и сам не узнал в сухом грубом хрипе своего голоса.
Темнота ответила мягким шелестом, всколыхнулась, и из-под деревьев на залитую лунным светом поляну вышел незнакомец. В левой руке он сжимал небольшой мешок, а над плечом виднелась рукоять меча.
- А ты и правда чудовище, - сказал он вместо ответа, - ты пугаешь.
Адалан вскинул светящиеся от напряжения руки - пламя бездны отозвалось гулом и утробной дрожью.
- Кто ты? - повторил Адалан, но через миг понял: ответ не нужен.
Незнакомец был высок и тонок в кости, как даахи, и, как всякий хаа-сар, одет в просторную рубаху до колена. По коскам, лежащим на плечах, было ясно, что он очень молод, а на шее висело ожерелье из деревянных бусинок, которое он узнал даже в темноте. Ягодка?.. но нет, его Ягодка не мог говорить с ним так, он бы понял, как ему сейчас больно, он такое чувствовал. Ягодка подбежал бы, утешил, а не стоял в стороне, разглядывая его мучения, как чужие. И не назвал бы чудовищем, никогда!
Хоть и никем другим незнакомец быть не мог, Адалан не признавал в нем брата.