- Ночь уже. Иди к себе, ложись спать. Нет больше нужды в стариковской постели ночевать.
Но спать не хотелось: и так все бока отлежала, на пять лет вперед выспалась. Хотелось подышать запахом луговых цветов, прохладным вечерним ветром, в котором угадывалась легкая сырость и плеск далекой речки на перекатах.
- Спасибо, хааши Шахул. Ты иди, а я еще побуду.
И Жадиталь, оправив складки подола, хотела сесть прямо на траву у входа в лабораторию.
- На земле не сиди. Едва встала - опять сляжешь, - проворчал даахи и стянул с плеч меховой плащ. - На вот, накинь да подстели, не изжарит.
Жадиталь благодарно кивнула и послушалась. Шахул еще задержался, будто не решаясь оставить ее одну, но потом, глянув на белеющие совсем рядом палатки миссионеров, все-таки повернулся и направился в темноту.
Вернувшись в свой шатер посередине стойбища, Шахул улегся на постели. Несмотря на неделю бодрствования, спать совсем не хотелось. Его хаа-сар давно не нуждались ни в еде, ни в отдыхе - их с лихвой питали страдания больных суранов и их ранние смерти. За пару дней до того, как Жадиталь нашла снадобье, избыток боли накрыл и хааши: ни передышки вдали от людей, ни самые добрые песни не приносили облегчения. Он уже не оборачивался, - боялся так и остаться злобным зверем - но и в облике человека слышал и чуял как зверь. Вот и сейчас, лежа на своем тюфяке, отчетливо ощущал запах молодого женского тела и невольно думал о целительнице.
Маленькая человеческая женщина, почти девчонка: плотное сильное тело, нежная кожа, кровь с молоком, сияющие вишнево-карие глаза... сейчас она очень изменилась: похудела, осунулась, румянец сполз со щек, под глазами залегли густые тени. Только сами глаза все такие же яркие, упрямо-уверенные. Не зря он взял с собой эту берготку, ох, не зря! Она справилась со всеми бедами: не испугалась заразы, одолела боль, вынесла тяжесть труда и все-таки победила лихорадку. Но Шахул по-прежнему оставался даахи, а значит, считал, что девчонке не место там, где страдают и умирают. Как только все это закончится, и тиронские миссионеры вернутся в Серый замок, он сам, лично позаботится, чтобы магистр Жадиталь получила все, для чего рождаются на свет женщины: любовь, страсть и нежность мужчины, доверчивую привязанность дитя. Пусть познает свой удел и уж тогда, если судьба снова позовет, мчится на край света спасать чужие жизни... А может, и не придется? Может быть, лекарке понравится быть матерью и супругой?..
Размышления прервала острая горячая боль, прямо под сердцем пронзившая тело насквозь. Шахул вскочил, выбежал из шатра, и услышал перепуганный мальчишеский голос:
- Госпожа магистр?.. Госпожа! Помогите, кто-нибудь! Госпожу Жадиталь убили!
Шахул кинулся через все становище. Он уже знал, четко видел перед глазами, что ждет его на пороге лаборатории.
И не ошибся: перепуганный насмерть Ваджра сидел на земле и пытался удержать тело наставницы, безжизненно обвисшее на его руках. Из груди Жадиталь торчало древко стрелы с острым плоским наконечником, а ее оперение терялось под телом, среди меха волчьей накидки. Из буннанского лука, можно свалить и антилопу, и кулана. А уж стрелять степные охотники умели... Еще не успев увидеть, хааши почувствовал: целительница мертва.
И черно-багровая пелена разом заволокла глаза. «Все ко мне, быстро!» - мысленно приказал он стражам, вложив в зов всю силу своей боли и ярости, и опустился на колени рядом с мальчишкой.
- Маг-гистр Шахул, помогите, - заикаясь, выговорил тот. - Он т-туда побежал, к рек-ке... догнать?
- Догоним, мальчик. Дай-ка ее мне, - он осторожно забрал тело Жадиталь из рук ученика и чуть на бок уложил на свои колени. - Вот так, девочка... Таль, слышишь? Потерпи немного, все будет хорошо, родная. Все будет хорошо.
Явившиеся на зов хаа-сар, все как один испуганные и злые, собрались вокруг. Шахул всматривался в глаза стражей, выискивая того, кто еще сможет сохранить здравый рассудок, и не находил. Подоспевший Рахун нашел такого первым:
- Такир!
Парень из самых старших шагнул вперед и обернулся крупным косматым зверем. Прижал уши, клацнул оскаленными зубами; бурая шерсть встала дыбом на загривке.
- Ко мне подлеца, - приказал Шахул. - Живым!
Такир качнул рогами, развернулся и, разбежавшись, взвился в ночное небо.
Поймает - разорвет, не иначе... но это как-то сразу стало неважно. Мысль об убийце пронеслась и исчезла вместе с улетевшим в погоню стражем. Все заслонили мысли о молодой целительнице. Жадиталь... она единственная стала его миром, его жизнью.
- Таль, девочка моя, терпи.
Шахул переломил стрелу и начал осторожно вытягивать древко из тела, продолжая, как заклинание, повторять ее имя:
- Нет, Жадиталь, не уходи. Держись за боль, родная, слушай. Надо держаться, Жадиталь, я знаю, что тяжело... но надо. Я тут, Жадиталь, с тобой. Все будет хорошо.
И старая забытая песня, светлая и радостная, та самая, которую он когда-то пел своим новорожденным детям, сама собой родилась в груди.
