Последнее время деда Бораса все чаще мучили боли: то пересекает спину, то ноги стынут до ломоты, а вот сегодня заболела душа. Вспомнились мать, отец, братья и сестры... и почему-то мертвецы. Оказалось, что у Бо еще есть стыд... да какой там стыд! И чего, в конце концов, ему стыдиться? Люди - зверье, прав тот, чьи зубы крепче - это Борас усвоил еще в детстве и с тех пор ничего не переменилось. Просто старость - вот и болит. А раз заболела даже совесть... лучше хлебнуть винца - и спать. У смотрителя невольничьей школы немало дел, и завтра меньше не станет. Бо накинул плащ, прихватил початый кувшин и вышел проветриться.
Ночь была безлунная, во внутреннем дворике большого орбинского дома, укрепленного не хуже цитадели, так и вовсе стоял мрак, но, затворив за собой дверь, Борас сразу понял, что не один - чутье еще ни разу не подводило старого вояку. Он посмотрел по сторонам, прошел до спрятанной под кустами скамьи и, никого не обнаружив, громко позвал:
- Эй, кто тут?! Выходи!
Тонкая тень отделилась от стены, беззвучно приблизилась, встала напротив, и Борас разглядел мальчишку. Сначала он подумал, что кто-то из воспитанников ослушался и вышел во двор ночью, но, приглядевшись, понял, что ошибся: этот был старше, увереннее, совсем его не боялся. К тому же в глазах юноши дед Бо разглядел решимость, а на поясе у бедра - меч.
- Кто ты, парень?
- Твоя смерть.
Фраза звучала глупо, но Бо сразу поверил - почему-то вспомнился лагерь у стен Орбина, день подписания мира. Белоголовый ребенок принес кнезу сокола и многим указал дорогу. «Плачь, Борас» - сказал он тогда, а слез не было.
Борас поднял глаза к звездам: последняя ночь - и все, конец... - дожился. Потом тяжело опустился на скамью у стены, поднес ко рту бутыль, отхлебнул. В нос ударил кислый запах вина из плодов ночной невесты. Старик пьяно усмехнулся:
- Какие громкие слова! Думаешь, я боюсь смерти? Да и кто ты такой, чтобы судить меня?
- Я пришел не пугать, и судить - не мое дело, - глаза парнишки блеснули огнем в темноте, - Я лишь хочу избавить от страха своего маленького брата и других детей этого места. Ты источаешь боль и страх, твое существование противно великой Хаа.
- Хранитель... а где ты был, когда порубежный орбинский отряд забрел в нашу деревню? Тогда я ждал, молился... Впрочем, тогда, наверное, еще твой дед на девок не глядел... или как там это у вас бывает? - Он еще раз отхлебнул из бутыли, отер губы рукавом и продолжил. - Знаешь, сколько разных способов напугать знает простой орбинский каратель? О-очень просвещенный народ... Когда они ушли, мне пришлось четырнадцать человек добить, а оружия не было... я их руками душил... силенок не хватало - мне тогда как раз тринадцать сравнялось - так камнями... Самого-то меня добить было некому, вот и выжил. Я хотя бы честнее: никого жить не оставляю.
- Я не сужу тебя, умгар, я могу понять...
- Что ты там понять можешь, молокосос! - взвился Борас, но, глянув в лицо хранителя, осекся: из мерцающих глаз на него смотрел он сам - свихнувшийся от внезапной беды ребенок полувековой давности.
- Я слышу твою боль, но это не важно. Боль кричит о болезни, болезнь надо лечить.
- Значит, я - болезнь, а ты - лекарь? Вот как... - Бо опять скривился в усмешке. - А кого это ты братом величаешь? Уж не моего ли сладкого златокудрого мальчика? Вырос он, значит, и меня помнит... Любишь его?
- Люблю.
- И я любил... Ну и каков он вырос, хорош?
- Каков он - ты лучше меня знаешь.
Несмотря ни на что, голос мальчишки оставался спокойным. Старик Бо не мог поверить - неужели это дитя вот так и убьет его, сочувствуя и жалея? Его, старого наемника, насильника и убийцу, собственными руками прикончившего не один десяток таких же сопляков? Бораса разобрало во что бы то ни стало вывести парня из себя, даже близкая смерть перестала волновать.
- Уж поверь мне, старику, знаю - мой сладкий пошибче меня будет, и место его - вот здесь, - он притопнул ногой по скудной травке, - под этой самой скамейкой, рядом с матушкой...
Мальчишка невольно глянул вниз и вдруг дернулся, оскалился совсем по-звериному, черты лица дрогнули, искажаясь нечеловеческой злобой. Он, как за спасение, схватился за рукоять меча и зарычал:
- Заткнись, ублюдок!..
Ага, злится! Старик снова поднес бутыль ко рту, глотнул и продолжил:
- Я-то не ублюдок, второй сын Раду и Смилки из Стылых Рос, а вот Адалан...
- Я сказал: заткнись, а то...
