– Вернее сказать, – подхватила баронесса, – как важничали в свое время ее родители, ибо сама Констанс, Бог тому свидетель, всегда была добрая девушка, просто ангел, я любила ее как родную дочь.
Шевалье быстро взглянул на баронессу, безмолвно благодаря ее.
– А что… что она сказала, услышав о моей женитьбе? –
спросил Роже, немного поколебавшись.
– Право, мы ничего об этом толком не знаем, – с некоторым замешательством ответил барон. – Ведь после твоего отъезда мы ни разу не виделись с семейством Безри.
На этом разговор прекратился; однако шевалье стал еще задумчивее, чем прежде; все встали из-за стола, не прибавив больше ни единого слова.
После обеда Роже взял ружье, отвязал Кастора, который так обрадовался прогулке со старым хозяином, что, казалось, разом обрел прежнюю силу и резвость, и решил, как он это часто делал, побродить возле кроличьего заказника.
Однако ведь прошло уже целых три года, прошло уже столько дней, а за это время случилось столько событий!
На каждом шагу шевалье то вдруг обуревала тоска о былом, то начинали мучить укоры совести; за каждым кустом он страшился увидеть Сильвандир и горевал оттого, что там не будет Констанс.
Приезд шевалье д'Ангилема был радостно встречен во всей округе; сожаления по поводу внезапной гибели молодой баронессы длились недолго: ведь в этих местах ее почти никто не знал.
Впрочем, была еще одна веская причина, почему тягостное впечатление, оставленное несчастным случаем, о котором Роже поведал своей матери, а та – всем остальным, скоро изгладилось из памяти окружающих: сделавшись вдовцом, шевалье д'Ангилем вновь стал свободен, ему исполнилось всего лишь двадцать два года, он был еще красивее, чем прежде, в те времена, когда его называли «красавец Роже» или «красавец Танкред». И наконец, шевалье владел теперь огромным состоянием – не считая того, что должно было достаться ему после смерти родителей и что на низменном жаргоне, именуемом речью деловых людей, зовется «радужными надеждами», – шевалье, повторяем, владел самолично состоянием, приносившим ему полновесных пятьдесят тысяч ливров дохода ежегодно.
Так что едва ли не каждая мать семейства мало-помалу вновь возвращалась к заветной мечте: женить Роже на своей дочери.
Вот почему он был теперь героем охот, балов и празднеств, но героем, увы, всегда печальным! Надо сказать, что на этих веселых сборищах он иногда встречал человека еще более печального, чем он сам: то был виконт де Безри.
Всякий раз шевалье спешил отойти от него подальше, ибо вид старика, чья гордыня и кичливое упрямство были первопричиной всех бед, пережитых им, Роже, причинял ему душевную боль и будил множество горестных воспоминаний.
Однажды на охоте шевалье встретил виконта возле того самого заказника для кроликов, где почти три года назад они так бурно повздорили и где несколько позднее он, полный надежд и иллюзий, прощался перед своим отъездом с Констанс.
Роже поклонился старику и проводил его теплым взглядом, ибо, хотя виконт и был виноват перед ним, он все-таки был отцом Констанс.
Виконт де Безри шел прямо через луг, засеянный люцерной, стремясь избежать встречи с шевалье д'Ангилемом, он внезапно передумал и направился прямо к молодому человеку.
– Господин д'Ангилем, – сказал он ему, – ради Бога, скажите мне сами, ибо я хочу услышать это из ваших уст: женаты вы или нет?
– Я вдовец, милостивый государь, – вздрогнув, ответил
Роже.
– Тогда прошу вас, сударь, поедемте со мною, – продолжал виконт, – и вы спасете все наше семейство от отчаяния. Моя дочь удалилась в монастырь Непорочного
Зачатия и теперь глуха ко всем нашим просьбам, она утверждает, будто мы обманули ее, считает, что вы по-прежнему холостой, и прибавляет, что вы не освободили ее от данного вам слова, а посему она не может принадлежать никому, кроме вас; вот она и решила посвятить себя Господу Богу… Наша милая, наша бедная девочка теперь совсем как помешанная: уже целых два года виконтесса да и я сам не понимаем ее поступков.
Шевалье выронил из рук ружье, и виконту показалось, что молодой человек вот-вот лишится чувств.
– Увы! Увы! – проговорил виконт, и сам взволнованный до слез. – Все это тяжким бременем обрушилось на нас, господин д'Ангилем, мы и впрямь глубоко несчастны.
Роже почувствовал, что у него подкашиваются ноги.
– Простите меня, виконт, и простите Констанс! – воскликнул он. – Кажется, я догадываюсь об истине. Позвольте мне, прежде чем поехать с вами, ненадолго заглянуть в Ангилем: мне надо кое о чем спросить отца. А потом я весь к вашим услугам. В котором часу прикажете быть у вас завтра в Безри?
– Лучше уж ожидайте меня в Ангилеме, – отвечал виконт. – Завтра я сам заеду за вами по пути…
– Буду вас ждать.
– Но только помните, ваше сегодняшнее обещание не должно оказаться пустыми словами, господин д'Ангилем.
Стало быть, я рассчитываю на вас, не так ли? – продолжал виконт с ласковой настойчивостью, ибо он опасался, не живет ли до сих пор в душе его молодого соседа старая обида, которую он сам ему в свое время нанес.
