Вопросы о соотношении власти земной и власти небесной, закономерного и случайного получили эпический размах в романе «Силы земные» («Earthly Powers», 1980). Главный герой, 81-летний современный английский писатель со скандальной репутацией, вспоминает свою жизнь начиная с первых десятилетий 20 в. и до начала 70-х, ретроспективно восстанавливая главные события столетия. Пример его судьбы, а также биография его знакомого священника, ставшего по ходу романа папой римским, иллюстрируют мысль Бёрджесса о непредсказуемости последствий человеческих поступков. Царящая в мире случайность исходит из иного источника, нежели человеческая воля, и высвечивает однобокость известных Западу социальных систем, будь то порядок согласно св. Августину или пелагианская свобода. Роман подтвердил устойчивость манихейской позиции Бёрджесса, который считает, что дурные результаты добрых дел объясняются «превращением Бога в свою противоположность».Я. МуратоваПеревод (Александр Пинский 2) взят с сайта proza.ru.
Лиане.
Было уже за полдень в мой восемьдесят первый день рождения, и я был в постели с любовником, когда Али объявил, что архиепископ прибыл и желает меня видеть.
— Очень хорошо, Али, — ответил я на скверном испанском сквозь запертую дверь спальни. — Проводи его в бар. Предложи ему выпить.
— Hay dos. Su capellan tambien.[1]
— Прекрасно, Али. Предложи выпить и капеллану.
Двенадцать лет назад я ушел на покой, оставив писание романов. Тем не менее, если вы, вообще, знакомы с моим творчеством и возьмете на себя труд перечесть первое предложение, вам придется признать, что я не утратил дара сочинять то, что называется интригующей завязкой. Впрочем, большой выдумки для этого не требуется. Действительность иногда играет на руку искусству. В том, что мне исполнился восемьдесят один год, сомневаться не приходилось: поздравительные телеграммы приходили весь день. Джеффри, мой Ганимед, любовник и по совместительству секретарь, уже натягивал летние брюки. Испанское слово arzobispo несомненно означает “архиепископ”. Времени где-то около четырех пополудни июньского дня на Мальте, точнее — двадцать третье, чтобы избавить заинтересованных от труда рыться в биографическом справочнике.
Джеффри слишком потел и был жирен. Я полагаю, жизнь у него была чересчур легкой для тридцатипятилетнего молодого человека. Ну что ж, само собой, откладывать разлуку с ним придется недолго. Ему явно не по нраву пришлось мое завещание. “Старая сука, и я ведь столько для него сделал”. Ну, ему тоже от меня кое-что перепадет, но только посмертно, посмертно.
Я еще полежал немного, голый, бледно-желтый, тощий, докуривая сигарету, которая должна бы следовать за соитием, но не следовала. Джеффри, пыхтя и согнувшись, надевал сандалии, при этом живот его сложился в три жирных валика, затем натянул цветастую рубаху. Наконец, он упрятал глаза под темными очками с зеркальными выпуклыми стеклами, вызывающе отражающими окружающий мир. Мои восьмидесятилетние лицо и шея отражались в них довольно четко: знаменитая суровость древнего много пережившего лица, жилы, как веревки, вся анатомия челюстей, сигарета в мундштуке из той эпохи, когда курить полагалось элегантно. Я с отвращением глядел на это двойное отражение, слушая, как Джеффри говорит:
— Чего понадобилось этому архиепископу? Может быть, он принес буллу об отлучении? В безвкусной подарочной обертке, разумеется.
— Опоздал на шестьдесят лет, — ответил я, протягивая Джеффри наполовину выкуренную сигарету с тем, чтобы он потушил ее в ониксовой пепельнице. Я заметил, что даже эта ничтожная услуга была ему в тягость. Я поднялся с постели, голый, бледно-желтый, тощий. Летние брюки болтались на мне, как на вешалке. Рубашка, расцвеченная бегониями и орхидеями, выглядела смехотворно на человеке моих лет, но я предупредил насмешки Джеффри словами: “Мой мальчик, мне пора приучать себя к цветистой почтительности.”
Фраза датировалась 1915 годом. Я услышал ее впервые в Лэмб Хаус, Рай, но она принадлежала не столько самому Генри Джеймсу[2], сколько Генри Джеймсу, пародирующему Мередита[3]. Он вспоминал 1909 год, когда одна из поклонниц послала Мередиту слишком много цветов. “Цветистая почитательница, ха-ха-ха” — заходился в притворном веселье Джеймс.
— Ну, значит, поздравления верных почитателей.
Мне было наплевать на придыхание, с которым Джеффри произнес эту фразу. В ней явно содержался намек на секс и его собственную постыдную неверность; это слово я как-то, сквозь слезы, употребил в разговоре с ним; для меня оно несло традиционно серьезный моральный смысл, для людей поколения Джеффри, оно было употребимо разве только в шутку.
— Верные, — ответил я, тоже с придыханием — не должны читать мои книги. Не здесь, на острове святого Павла. Тут я аморальный агностик, анархист и рационалист. Кажется, я догадываюсь, чего хочет архиепископ. И хочет он этого потому, что я именно таков.
— Хитер, старик, а? — в его очках отразился золотой камень главной улицы за растворенным окном.
— В так называемом оффисе лежит куча неразобранных писем. Меня уже тошнит от твоей лености, так что я сам распечатал пару свежедоставленых писем. На одном из них была ватиканская марка.
— Ах, черт тебя побери, — ртом улыбнулся Джеффри. Глаз его я, конечно, видеть не мог. Потом он передразнил мой слегка шепелявый акцент: “Таснит от твоей леношти, черт тебя побери”, — на сей раз уже хмуро повторил он.
— Я полагаю, — сказал я, с ненавистью ощущая старческую дрожь в голосе, — мне следует, пожалуй, спать одному. В моем возрасте это куда приличнее.
— Наконец-то, мы решили посмотреть правде в глаза, дорогой мой?
— Почему — с дрожью в голосе отвечал я, стоя перед большим голубым настенным зеркалом и расчесывая редкие пряди — почему в твоих устах все обращается в грязь и зло? Тепло. Уют. Любовь. Это что — все грязные слова? Любовь, любовь. Неужели это грязно?
