Греческий историк Дионисий Галикарнасский[84], пожалуй, первым обосновал правила, которым не пременно должен следовать ученый муж, взявшийся как за бытописание, так и освещение чреды событий, уходящих вглубь веков. Приведем некоторые из них: «Первое – чтоб историк выбрал бы повесть красную и сладкую, чтобы сердце чтущих веселил… Второе – чтобы знал, откуду начинати историю и до которых мест писати… Третье – чтобы знал, что подобает во истории молчанию предати и что пристойно объявити…»
Симеон Полоцкий не совершал исторических открытий, вовсе не собирался подавить читателя своей ученостью, прекрасно сознавая, что многое из того, о чём он вещал в виршах и поэмах, известно из упоминавшегося «Хронографа» и «Пчелы»[85] – древнерусского сборника изречений, заимствованных из Святого Писания, и философских рассуждений о мудрости, правде, дружбе, благодати, а также трудов отцов Церкви, которые мирно соседствовали с сочинениями греческих писателей, язычников.
Но одно дело познавательный исторический труд, к которому не каждый мог подступиться, а иное – силлабическая поэзия, упрощавшая восприятие даже самого сложного материала. Любое произведение Симеона Полоцкого с заимствованными сюжетами из римской, греческой, библейской истории было доступно для понимания любознательным отрокам. А ведь именно этого и добивался Симеон. Однако в его проповедях мы не обнаружим ни примеров, ни высказываний знаменитых римлян и греков. Единственный случай, когда Симеон Полоцкий обращается к западноевропейской истории – рассказ, в котором говорится о Фенелле, жене скотийского (шотландского) царя Кемефа II в «Вертограде многоцветном». Ориентир для произведений и душевных откровений Симеона Полоцкого – Священная история.
Святитель Димитрий Ростовский[86], не понаслышке знакомый с творчеством Симеона Полоцкого, гораздо смелее внедрял в проповеди то, чего старательно избегал игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса и с церковной кафедры вещал о смерти Клеопатры, о житиях царя Лакедемонского, Павзания и событиях Византийской истории.
А. И. Белецкий задается вопросом, что же взял Симеон у историков, и почти на ста страницах своей книги дает основательный ответ, смысл которого таков: Симеон Полоцкий, используя эпиграммы, «ядовитые» стихотворные характеристики, с издевкой говорит о правителях ущербных, жестоких, тупых и утверждает, что
Относительно праведных правителей и государственных деятелей – Филиппа Македонского, Юлия Цезаря, Августа, Тита, Траяна, а после Рождества Христова – Константина Великого, Франциска I, Альфонса Арагонского – у Симеона Полоцкого находим:
И, наконец, апофеоз назидания:
Но, пожалуй, самое сокровенное желание Симеон Полоцкий выразил в стихотворении «Делати», где говорится о царе, который безмерно любит чад своих, подданных, подает им пример в бою, в труде и не стыдится делать всё своими руками:
Разве это не пример того, когда постижение и преподношение истории становится вещим предсказанием появления на российском престоле царя-труженика, царя-преобразователя, носителя императорского титула «Отца Отечества»?
Самой натуре Симеона Полоцкого чуждо было самовосхваление. Он пребывает во многих творческих и церковных ипостасях, но даже и не пытается причислить себя к сонму историков, здраво полагая, что его вирши и проповеди лишь порог, за которым начинается наука, требующая всецелой отдачи и увлеченности.
…В рецензии И. Татарского на книгу о Симеоне Полоцком, авторство которой, вероятно, принадлежит видному русскому историку Н. И. Костомарову, который подвергает резкой критике историческую основу труда, между прочим говорится: «Дело (написание книги. –
