— Иван Перфильевич, я молод настолько, что доживу до того времени, когда наша экспансия на востоке обеспечит владение тихоокеанским побережьем отсюда и до сюда, — шубуршу, разворачивая ещё одну карту.
Собеседники почёсывают репы, так как о таких глобалях не задумывались никогда. Юношеские мечты и детский лепет, а им хочется чего-нибудь попроще и поближе.
— Понимаю, господа, поэтому придётся продать калифорнийский проект более состоятельным и обстоятельным англичанам, французам или голландцам. Ничего страшного, не берите в голову.
Поступило предложение подождать и не спешить. Вдруг когда-нибудь кто-нибудь проведёт первичные исследования, и тогда по-готовому… Я специально промолчал, чтобы оппонент мог закончить фразу, но Елагин заткнулся. Сообразил, что получив результат после исследования, те же англичане сами добудут всё золото Калифорнии, если оно там есть.
— А попроще, господа, у меня проектов нет. Впрочем мы и в России неплохо живём, вон какую хорошую репу в имениях выращиваем, прямо загляденье.
Уважаемые ждуны почему-то притихли, наверное о любимой брюкве вспомнили.
Чую, что перегнул палку и потерял Елагина. Он уехал не только задумчивый, но и расстроенный. Видимо недоволен моим мальчишеством и благоглупостью, так как держал меня за серьёзного человека до этого.
Наставник тоже: то ли расстроен, то ли разочарован. Выпросил у меня калифорнийские карты, чтобы показать всю мою тупость императрице, выпросить у неё разрешение отказаться от меня, с чем и отбыл в Зимний на доклад. Вот и закончилось моё прогрессорство, не дождавшись какого-нибудь 1794 года. Или иного другого, роли не влияет…
— Храповицкий, что происходит? Почему я столь поздно об этом узнаю? — рассерженная Екатерина даже встала с кресла и ходила туда-сюда перед носом у вытянувшегося в струнку Александра Васильевича.
— Ты же не хочешь сказать, что карты лишь вчера подготовлены?
— Ваше величество, но я о них узнал только сегодня на встрече с Елагиным. Хотя они явно приготовлены давно, Симеон меня не во все планы посвящает сразу.
— В этом-то и дело! Пойми, я ничего плохого о Симеоне не думаю. Даже рада, что он столь разумен. Но как бы его не вовлекли в масонские игрища и интриги.
— Государыня, поверьте, скорее Семён вовлечёт в свои проекты масонов, убедив их оплатить и организовать какую-нибудь полезную для России экспедицию.
— Это тоже вводит в сомнения. Вчера он приручил Разумовского, сегодня Елагина, а завтра?…
Храповицкий поёжился, поминжевался, а потом честно признался.
— Виноват, но у нас запланирована встреча с князем Таврическим.
— Вот даже как, Симеон выпросил у тебя возможность и с ним пообщаться?
— Извините, ваше величество, но всё наоборот. Это Григорий Иванович попросил организовать встречу с Семёном и хочет нанести нам визит.
Императрица бесилась оттого, что хотелось, чтобы шаги, которые делал Симеон, принадлежали бы Александру. Все эти проекты, связи, разработки. Проблема в том, что их не удастся привязать к Саша, настолько они не соответствуют мышлению будущего императора. Хоть самого Симеона сажай после себя на трон…
— Нет, это глупость несусветная!
— Вы о чём, государыня?
— Не обращай внимания, слегка призадумалась.
Вернувшись, Александр Васильевич пригласил меня потетатетничать в свой кабинет.
— Семён Афанасьевич, ваши карты скопируют и вернут. Государыня попросила в ближайшие две недели ни с кем не договариваться по поводу Калифорнии.
Меня, честно говоря, смутило слово «попросила», но я не стал акцентировать на этом внимание.
— Ещё её заинтересовал проект о должности «Правителя России». Примеряет её к Платону Зубову, как верному помощнику ей самой и Александру.
— Им, наверху, виднее как и что делать. Моё дело лишь идеи перерабатывать в проекты и подавать на рассмотрение.
— Эдак вы раньше меня сенатором станете, — рассмеялся опекун — уж очень проекты необычные. Русский кофе, русский сахар, русские винтовки, русские ракеты, а завтра вам из-за моря ещё и русские алмазы привезут.
Теперь мы уже вдвоём расхихикались, почувствовав облегчение. Всё-таки после встречи с Елагиным возникла какая-то непонятная напряжённость. Впрочем и она развеялась, когда тот через несколько дней снова нанёс визит.
— Семён Афанасьевич, я много думал эти дни и пришёл к неожиданному выводу. Посвящать масонство, как и привлекать его к вашим проектом я почему-то не хочу. Эдакое внутреннее противоречие возникло, не могу даже себе объяснить отчего. Я стар и не знаю сколько мне ещё лет отпущено.
Не такой уж старый, хотя и солидный влиятельный человек мялся, явно стесняясь что-то необычное высказать.
— Ладно, была не была, но пусть это останется в секрете между нами троими. Я почему-то имею внутреннее чувство, что вместе с вами можно что-нибудь великое совершить. Я всю жизнь жил для общества, хочется и о себе память оставить, а её за деньги не купишь.
Возрастной масон опять замялся, видимо трудно перед юнцом откровенничать, но посмертной славы тоже хочется.
