Он выглядел, как довольный кот, и Арабессе очень хотелось погладить его.
Отмахнувшись от этой мысли, она принялась перечитывать разложенные перед ней нотные листы.
– Чем усерднее потрудишься сейчас, тем больше отдохнешь потом, – ответила она.
– Я бы согласился, но все мы знаем, что в ближайшее время ты не собираешься развлекаться.
Раздражение вернулось.
– Я развлекаюсь.
– Не так часто, как следовало бы.
Она выпрямилась.
– Просто не все из нас могут позволить себе роскошь бездельничать. У некоторых есть обязанности.
В ответ на это Зимри поднял бровь.
– Безусловно, но даже Долион находит время для себя.
«Да, – мысленно согласилась она, – чтобы навестить свою жену в Забвении». Вместо того чтобы проводить время с теми членами семьи, которые все еще находятся по эту сторону мира.
Стоило Арабессе подумать об этом, как на нее нахлынули стыд и вина.
Она не знала, откуда взялись эти мысли. Ее отец нес не одно бремя, и не ей судить, как ему было лучше справляться с таким грузом.
– Прости, – сказал Зимри, по-видимому, приняв ее молчание и эмоции, которые она излучала, за гнев по отношению к нему. – Я не хотел тебя обидеть.
– Ты и не обидел, – заверила его Арабесса.
– Врешь, – сказал он, оценивающе глядя на нее.
– Ты не всегда верно угадываешь эмоции, которые читаешь, – заметила она. – По крайней мере, не всегда правильно определяешь, кому они адресованы.
– Но обычно я прав, – возразил он. – Особенно, когда дело касается тебя. – Он одарил ее обезоруживающей улыбкой, как бы поддразнивая, из-за чего ее сердцебиение участилось.
– Мне бы хотелось, чтобы ты не анализировал мои чувства.
– Невыполнимая задача. – Зимри покачал головой. – Все равно что просить тебя не анализировать ноты в симфонии.
– С трудом верится, будто мои эмоции представляют такой же интерес, как и симфония.
– Арабесса, ты самое интересное создание, которое я встречал, а также самое противоречивое. Мне нравится наблюдать за твоей улыбкой, и знать, что на самом деле ты негодуешь. Или видеть, как ты изображаешь безразличие, в то время как от тебя исходит сладкий аромат радости. Видишь ли, – он наклонился вперед, – ты чувствуешь, и делаешь это достаточно громко.
Вот это Арабессе совершенно не понравилось.
Ей определенно не нравилось, когда ее называли громкой.
Ния была громкой.
В чрезмерном шуме не было ничего утонченного, грациозного или контролируемого, а именно такой должна была оставаться Арабесса.
– Как сейчас, – продолжал Зимри. – Ты молчала, но я знаю, что задел тебя за живое.
