— А знаешь, — продолжил он, воодушевившись, — я лично не имею ни малейшего представления, что буду делать после Симфонии. Мне страшно возвращаться. И хуже того — мне некуда возвращаться.
— Некуда? — усмехнулся его собеседник. — Весь мир перед тобой. О чем ты говоришь?
— Давай без пустой патетики! — поморщился Фрэнки.
— А как тут без патетики? — Сид неожиданно повысил голос. — Речь идет о жизни и смерти, чтоб ты знал, а я должен сочувственно слушать твое нытье про то, что тебе некуда вернуться, бедному-разнесчастному? Ах, у тебя столько трудностей! Ах, ты букашка перед Симфонией! Ты волен закрыть ноты и сбежать, ну так валяй! Езжай в свое «некуда». Но ты ж только языком трепать горазд.
— Ты хотя бы знаешь, что это значит — «некуда»? — горько спросил Фрэнки. — Такому, как ты, не понять, что весь мир может рухнуть вместе с потерей одного-единственного человека.
«Зачем я это ему говорю? — одернул он себя. — Причитаю, как актриса на сцене, перед человеком, которого ненавижу. Что мне от него нужно, извинения? Да ведь ничего не нужно — тут ничем уже не поможешь».
Тем не менее, ненависть Фрэнки нельзя было назвать чистой, безо всяких «но». Сейчас, когда волна ярости немного спала, а Симфония временно отошла на второй план, так и не показавшись, мысли о предательстве Сида вновь всплыли на поверхность, но уже не отчетливо гневные, а мутные, хаотичные и противоречивые. «Как подло!» — ужасался шестнадцатилетний Фрэнки. «Но у тебя нет никаких прав на Мадлен. Если она выбрала его, почему бы и нет?» — возражал двадцатилетний. «Ну а как же наша дружба? Он должен был уважать мои чувства! Как он мог так поступить со мной?» — бесился шестнадцатилетний. «Не было никакой дружбы, ты сам ее выдумал». — «Это ложь!» — «Это правда». Или все-таки ложь? Или нет? «Ты, кажется, собирался забыть Мадлен и начать новую жизнь», — подливал масла в огонь двадцатилетний Фрэнки, а шестнадцатилетний готов был залиться слезами и стонал в ответ: «Не могу!»
— Ты всегда можешь найти другого важного человека, — прервал эти размышления Сид смягчившимся тоном. — У тебя останется еще вся жизнь на поиски. Даже если не найдешь — ты можешь жить мыслью, что однажды это случится. Чем не мечта?
— Мечта? Скорее иллюзия, — с этими словами Фрэнки вернулся к нотам и с напряжением положил руки на клавиши, готовясь попробовать на вкус вторую часть Симфонии Искажений.
— Кто ж виноват, что ты выбираешь не тех людей на роль «важных», — пробормотал Сид, но Фрэнки его уже не слышал: он смотрел на нотный рисунок, мысленно отбрасывая неясные знаки-закорючки, обозначающие какие-то действия для исполнения на Резонансметре. И до того, как насытить ночной воздух хотя бы призраком звука, он успел воссоздать мелодию в голове.
Воссоздать — и узнать.
Ослепительное безмолвие. Колючий снег, сугробы всюду. Искристая, невозможно чистая реальность, будто уснувшая в ожидании художника, вооруженного палитрой, что вдохнет в нее жизнь. Белоснежное солнце на белоснежных небесах.
Тогда этот мир показался ему скучным; за секунду до того, как он услышал музыку. Всего несколько нот, повторяющихся с легкими вариациями, примитивная на первый взгляд мелодия, цепляющая обманчивой простотой, сливающаяся со свистом вьюги и порождающая звук, который не извлечь ни из одного музыкального инструмента в этой реальности. Разве что — Резонансметр?..
Музыка Метели — вот чем оказалась вторая часть Симфонии Искажений. Именно она покорила Фрэнки в ночь перед тем, как он познакомился с Сидом, именно она пришла к нему в том белом пустом Искажении, еще в старой, спокойной жизни, преследовала его, желала вплестись в воздух новой реальности — и не прижилась здесь. Он не сумел переложить мелодию для фортепиано, не смог передать ее мистическую кристальную чистоту и оставил попытки, а потом и вовсе забыл — столько всего случилось; а теперь та самая мелодия смотрела на него с нотного стана, запертая в формальной клетке из нот и закорючек, в значении которых следовало бы разобраться, — обжигающе холодная, ослепительно прекрасная и по-прежнему недостижимая.
— А что, если я скажу… — произнес он, удивляясь тому, как разом осип его голос, — …что исполнить Симфонию Искажений на фортепиано невозможно?
— С чего вдруг? — поинтересовался Сид. — Ты ни такта не сыграл из второй части, а третью и четвертую в глаза еще не видел, а уже делаешь такие выводы.
— Я вспомнил, — покачал головой Фрэнки. — Я знаю эту «иллюзию». Это музыка из Искажения. Я слышал ее, полюбил ее, пытался подобрать ее! Тысячу раз пытался — ничего не вышло.
— Так, может, стоит попробовать в тысячу первый?
— Ты не понимаешь! Это невозможно. Она не создана для наших примитивных инструментов. Ей нужен… Наверное, ей нужен Резонансметр.
Фрэнки стало страшно: мысленно он перенесся в Мнимое Зазеркалье, что само по себе бросало в дрожь, а навстречу ему осклабился всеми клавишами, приборами и шестеренками он. Ты нажимаешь на клавишу — он берет тебя на крючок.
