И сейчас мы оба стояли в ванной смотря на себя в зеркало, и грустили. Это грусть по ушедшим годам как-то сблизила нас, хоть на полминуты мы стали одним целом. Но грустить долго моя жена не умела, поэтому уже через полминуты нашего единения, она хлопнула себя по второму подбородку пухлой ладошкой и спросила:
– Ты на завтрак что будешь?
– Мне все равно, что дашь, то и съем.
Она пожала плечами и выкатилась на кухню готовить всем завтрак.
Я начал бриться и думать о Вовке. Наверно, он хорошо живет, всего добился, наверняка большего, чем я, живет поди припеваючи…Короче, о том, что Вовка может жить иначе, в голове даже мысли не возникло.
Всю последующую неделю я ставил машину на стоянку и ходил через парк.
Вовка не выходил у меня из головы, и я отчаянно хотел его встретить. Это было подсознательное желание, но оно было, и стало прям навязчивой идеей.
Очень мне хотелось узнать, как он устроился в жизни, как прожил эти двадцать пять лет. Просто, хотелось поговорить со старым приятелем, вспомнить школу, детство…и всякое такое.
Но Вовки на лавочке не наблюдалось. Затем я увеличил маршрут. Теперь каждый вечер я не просто проходил сквозь парк, я обходил его по кругу дважды. И это не было бесцельное гулянье, у меня опять была цель-встретить Вовку. От этого мне стали нравится эти прогулки, я ждал вечера, чтобы вновь идти по парку всматриваясь в прохожих, в людей, сидящих на лавочке, в надежде найти в них знакомые Вовкины черты. Я придумывал, как закричу ему: «Вовка, да ты ли это, старик?»
Улыбнусь, возможно даже обниму, немного задержусь в этом объятие, почувствую себя в прошлом, в детстве! Поэтому мы любим встречать людей из детства, именно они дают нам возможность снова туда вернуться. Я задумался, а как на самом деле? Я Вовку хочу увидеть, или получить возможность этого возвращения?
Но, как бы то ни было, с завидной регулярностью, ходил я по парку, и даже увеличил эти прогулки по времени, стал ходить утром и вечером, получая колоссальное удовольствие от предвкушения встречи.
Так прошел месяц, Вовка все не встречался. Я продолжал ходить. Я перестал всматриваться в людей, ища в их лицах Вовку, я просто бродил по аллейкам, дышал воздухом, слушал птиц, сидел на лавочке, любовался закатом и маленькими детьми, понимал жизнь, принимал ее такой, какова она есть, и почти перестал мучать ее и себя этими бесконечными риторическими вопросами. Через месяца три, я уже окончательно забыл о Вовке, забыл, что первопричиной моих прогулок было желание встретить его, попасть в детство, поговорить с ним о жизни, задать ему все эти вопросы. Я точно понимал, что началось мое выздоровление. Я больше не мучался. Нет, счастливее я не стал, но моим страданием пришел конец, а это уже немало.
И вот вечер, я иду по парку, смотрю под ноги, носком ботинка поднимаю опавшие листья, и слышу свое имя…
– Толян, да ты ли это, старик?
Я поворачиваю голову в сторону, и вижу на лавочке Вовку!
Не может быть, он своровал мою фразу приветствия. И от этого я растерялся, потому что другой фразы у меня заготовлено не было. Я молчал, и смотрел на него.
– Толь, я не понял, это ты?
– Я!
– А чего замер, как не живой? Я Вовка Шмелев, мы в одном классе учились, вспоминай, вспоминай, или у тебя уже деменция полным ходом?
И тут меня отпустило. Я вышел из этого немого оцепенения, и бросился на Шмелева. Мы обнялись, и я даже, как и хотел, немного задержался на его плече.
В этой задержке, в этой мгновенной паузе, я успел подумать, что не хочу задавать ему вопросов, что не хочу даже знать, как он прожил эту жизнь, длиною в двадцать пять лет, потому что сейчас это перестало для меня быть важным. А что же важно? Не знаю, может важно, вот так просто стоять обнявшись, посреди парка, и ни о чем не думать.
Объятия наши затянулись, и я нехотя отстранился и посмотрел ему в лицо. Это был тот же Шмель, те же глаза с хитрым прищуром, губы в еле заметной улыбке, волосы немного поседели, но вид все же продолжали иметь. Жена оказалась права, время не имело над ним власти. Тут я подумал про себя, а как вижусь я ему?
Как будто прочитав мой вопрос Вовка ответил: «Толик, как же я рад тебя видеть, а ты заматерел, волос то подрастерял, вон животик наел…
Вот значит, как видят меня окружающие…
Вовка продолжал свой монолог: «Да, Время бежит неумолимо. Дети наши, уже взрослее тех нас, когда мы дружили с тобой!»
Ах вот, оказывается, как…мы дружили со Шмелем. А я все время думал, что он меня не причислял к разряду своих друзей.
«У меня дочь уже институт закончила, укатила на стажировку на год за границу и пропала. Правильно, у нее своя жизнь понеслась, некогда и позвонить, узнать что да как тут у меня… Да я понимаю, не обижаюсь» – тут же оправдал он равнодушие дочери к своей жизни.
Зачем он мне это рассказывает, я же не спрашиваю его?
«С женой то я давно разошелся, она хорошая у меня была, такая хорошая, что когда мы расстались, почти сразу замуж и вышла, таких женщин ещё поискать, на них всегда спрос большой».
Он глубоко задумался, видимо вспоминая, какая она хорошая.
Я продолжал молчать, и терпеливо ждал, что дальше…
