И в самом деле, на четвертом этаже, левее балкона, в окне на подоконнике сидел силуэт. Полковник еще раз мысленно пересчитал двери в коридоре — да, это был Виктор. Силуэт прижался лбом к стеклу и смотрел в темноту. Что-либо увидеть во дворе было невозможно, в комнате горел свет. Но человек сидел и упорно вглядывался в ночной мир.
— Витя! — еще раз прошептала Лиза и, кажется, заплакала. Игнатьев зачем-то снял китель и укрыл Лизу. Что еще сделать, он не знал. Они бы стояли еще и еще, но сторож зычно позвал гостей восвояси.
— А где роза? — неожиданно спросил полковник, когда машина остановилась на Третьей Садовой.
— Там, в больнице, — просто и даже недоуменно ответила жена Силова.
Больше говорить было не о чем, надо было прощаться, но Сергей Иванович вдруг спросил в лоб, безответственно и необдуманно:
— Лиза, что такое Бог?
— Закон… — Она, кажется, даже не задумалась над ответом.
— Справедливый?
— Нет, — так же уверенно и коротко проговорила кудрявая головка.
— А какой? — полковник заволновался.
— Никакой… Какой вы захотите, такой Он и закон. Все зависит от того, какой вы захотите… Я пойду?
Игнатьев смотрел на Лизу и, кажется, понимал, про что говорит эта крохотная девочка-женщина. Молча отдал честь, развернулся и уехал…
Мусоргский закончил «Картинки с выставки» и предложил полковнику Шаляпина с его «Песней о блохе»… Сергей Иванович не слушал эту дурацкую шутку-прибаутку о короле и его блохе, он думал о словах Лизы.
Бочаров был серьезен, когда полковник вошел в его кабинет. Профессор быстро выскочил из-за стола и под руку вывел Игнатьева в коридор.
— Будьте хладнокровны и сдержанны, товарищ полковник, просто наблюдайте, и все. На все вопросы я отвечу позже. — Доктор почти бежал по лестнице на четвертый этаж.
В комнате Виктора все изменилось — исчез агрегат-холодильник, чугунная кровать, тумбочка… Кровать была, но совсем не та — была обычная, даже домашняя кровать, покрытая цветным пледом. На полу валялись мячи и кубики — яркие, как и плед, — настырно попадающиеся на глаза.
Виктор! Виктор сидел на подоконнике и смотрел то в окно, то на присутствующих в комнате. Улыбался… Сергей Иванович никогда не видел таким улыбающимся Виктора Силова, что невольно рассмеялся и сам. Больной посмотрел на полковника, улыбнулся еще шире и отвернулся к окну. Там, заметив что-то заинтересовавшее его, постучал по стеклу и выкрикнул непонятные слова. Игнатьев повернулся к доктору, но Бочаров приложил палец к губам и знаком показал на дверь. Они вышли…
— Сергей Иванович, перед вами младенец. Настоящий младенец, со всеми вытекающими последствиями. Это пройдет, но придется терпеть и ждать. Психически он здоров абсолютно, но к вашему управлению не готов и будет не готов еще долго. Это вы, надеюсь, понимаете? — Профессор даже остановился на половине пути и, удерживая Игнатьева за рукав, пристально посмотрел ему в глаза.
Сергей Иванович не реагировал — он все еще был там, где сидел, окруженный теплом и вниманием, смеющийся и разглядывающий мир Виктор Силов.
— Доктор, я… — Полковник опустил голову. Впервые в своей жизни Игнатьев Сергей Иванович, полковник МВД, начальник управления, не мог совладать с собой…
— О, батенька, — засуетился Бочаров, — пойдемте-ка ко мне… быстренько, быстренько…
В кресле неуставное чувство поутихло, Игнатьев пришел в себя и просто смотрел на профессора:
— Он ребенок! Он настоящий ребенок, понимаете!
— Понимаю, отчего же нет, понимаю. И рад не меньше вашего, Сергей Иванович…
— Я не рад…
— И это вижу, голубчик…
— Как вы лечить его собираетесь?
— Никак, — доктор улыбнулся, — он здоров. Поживет у нас, вырастет до своего возраста, а там вы его расстреляете или посадите в тюрьму до самой смерти…
— Прекратите паясничать! — Игнатьев вскочил с кресла. Он кричал, невзирая на свой чин, возраст, кабинет, авторитет Бочарова… — Прекратите паясничать! Я вам не игрушка! И закон вам не игрушка! И убитые — не игрушка! И этот долбаный мир — это не ваша игрушка! Понимаете? Вы выжигаете мозги людям вместо лечения и потом радуетесь таким метаморфозам, как сейчас! А эта метаморфоза перереза́ла горла людям без всякого сожаления. Даже, наоборот, по убеждению, что всех спокойных людей, мирно и тихо живущих, надо истребить, вырезать к чертовой матери и оставить на земле только таких крысаков, как он — и тогда воцарится гармония! Вы — безнравственные люди! Для вас не существует ни закона, ни горя, ничего! Кроме сраных ваших терапий, операций и экспериментов!
Лена, секретарша Бочарова, стояла перед полковником со стаканом и ждала момента, чтобы предложить воды для снятия стресса.
Игнатьев и сам понимал, что зашел далеко, ему уже было стыдно за свои нервы, но сдерживаться не собирался — может быть, это впервые, когда Сергей Иванович высказался начистоту и прямо. Не профессору, нет. Он высказался всему миру!
Но перед женщиной полковник стих, машинально выпил воды и почти спокойно, но жестко закончил:
