Сергей Иванович читал — медленно, по нескольку раз перечитывая то, что, кажется, знал уже на память, пропускал через себя молнии решений, снова возвращался к рукописи. Так прошли вторая половина дня, вечер и почти вся ночь. Уснул полковник за столом. Уснул незаметно для самого себя, развалившись на исписанных листках…
Воскресенье было солнечным, но не жарким. Такие дни всегда были радостными для людей. Нечасто погода совпадала с возможностью ничего не делать… Сегодня совпала…
Для больных клиники воскресенье тоже отмечалось в сознании. Обслуживающий персонал уменьшался втрое, дежурных санитаров и врачей можно даже и не считать — два-три человека. И, конечно, кино. Настоящее — в зале и на экране. Это не телевизор, где все герои маленькие, как в коробочке. Здесь же, на большом настоящем экране, все казались такими же большими, как и зрители, если даже не больше. Такое всегда приятно смотреть и мечтать; или просто думать, глядя на совершенно другую и яркую жизнь. Воскресенья ждали все — оно пришло…
Полковник сидел на краю кровати рядом с Силовым — шахматная доска вздрагивала, когда кто-то из играющих шевелился. Виктор выиграл быстро — и двадцати ходов хватило поставить полковнику очередной скучный мат.
— Ты знаешь, если бы ты не трогал коня, могла быть ничья. Зря ты его убрал. — Виктор часто комментировал игру, и, надо сказать, это приносило пользу — полковник стал сопротивляться мощнее и увереннее. Правда, не в этот раз.
— Ничья — это ни вашим ни нашим, — ответил Игнатьев. — Кто-то должен выигрывать. Иначе неинтересно.
— Ну, тогда я выиграл, — рассмеялся Силов.
— Выиграл…
— Тогда складывай, — договор был железный: проигравший складывает фигуры в специальные ячейки — Виктор еще ни разу не занимался этим необходимым, но ужасно нудным делом…
Полковник медленно выбирал ячейку для каждой фигуры, белые отдельно, черные — отдельно. Занимало это всегда не более минуты, сегодня же Сергей Иванович никуда не торопился и потратил целых пять минут. Силов сидел на подоконнике и с удовольствием наблюдал за Игнатьевым.
Хлопнула крышка доски, Сергей Иванович какое-то время продолжал смотреть на шахматную доску и молчал…
— Говори, — тихо попросил Виктор. Игнатьев вздрогнул, на него смотрели умные и немного грустные глаза. Голова Силова уже обросла легким ежиком и теперь светилась, поигрывала лучами света из окна.
— Витя, — решился полковник, — помнишь, мы говорили о твоей прошлой жизни? Что она была совсем другая?
— Да, конечно, — отозвался силуэт, обрамленный солнечным светом. — Я думаю о ней, Сережа, но ничего не помню. Я совсем не помню, что я и кто я, в смысле, кем был и что делал раньше, совсем не помню…
— Знаю-знаю… Но ведь скажи сам, правильно ли будет, если ты узнаешь о себе все, что сейчас скрыто от тебя и от всего мира. Спрятано… Правильно ли будет, если все, и ты, в том числе, узнают правду?
— Да, конечно, если есть такая возможность, то надо это сделать обязательно. Мне самому очень неловко, что я не могу свободно дышать от сознания того, что что-то ужасное было в прошлой жизни со мной. Я знаю, что ты знаешь это, может быть, и Арсений Сергеевич знает. Я спрашивал Людмилу, но она просила не говорить с ней об этом. — Силов спрыгнул с подоконника и подошел к Игнатьеву. — Говори, Сережа, пожалуйста…
Сергей Иванович вернулся к стулу у дверей, взял папку, развязал тесемки и протянул Виктору.
— Читай! Я не знаю, правильно ли я это делаю, но иначе я поступить не могу…
— Что это? — с тревогой спросил Силов.
— Это ты сам написал… в общем, читай, Витя.
Сергей Иванович сел на тот же стул у дверей, где лежала папка. Силов все еще стоял у кровати, не решаясь открыть для себя эту непонятную прошлую жизнь. Он смотрел на Игнатьева в надежде уловить что-то спасительное в его глазах, что-то обнадеживающее, какой-нибудь знак, который поддержал бы Виктора в эту минуту. Полковник сидел и смотрел в окно отсутствующим взглядом — конечно, никакого ободряющего знака в нем не было.
Силов решился и открыл папку.
Несколько минут он пробегал глазами строчки, даже не задумываясь над их точным содержанием. И только на второй или третьей странице Виктор вдруг остановился и затих. Так он просидел на кровати минуту-другую, потом вернул все страницы, которые отбрасывал как прочитанное и уже не нужное, и начал заново. Что-то не получалось, и Силов еще раз сложил листы и в третий раз попытался начать сначала. Для убедительности и уверенности он водил пальцем по строчке, не пропуская ни одного слова. С середины первого листа стал повторять губами написанное — теперь уже ясно, что ничто не промелькнет незамеченным в этой исповеди…
