– Я обнаружила, что, попав сюда во сне, не вижу кошмаров, – заявила она вдруг, вероятно, пытаясь оправдать свое присутствие в заснеженном лабиринте.
– Я тоже, – ответил я, засовывая руки в карманы.
Не слишком благовоспитанный жест, непривычный мне – во всяком случае в этой жизни.
Девушка сдвинула брови, переплела пальцы и спросила:
– Все те ужасные сцены из твоего детства преследуют тебя по ночам, да?
– Нет, мне не обязательно засыпать, чтобы вспомнить прошлое…
Сефиза повернулась ко мне, наши взгляды наконец встретились. В глазах девушки, испещренных золотистыми крапинками, отражались одновременно любопытство, странная грусть, а также что-то вроде сочувствия.
Я вздохнул, слишком быстро позволяя своей горечи испариться.
Я не решался подойти к Сефизе, потому что не знал, как она отреагирует на мое приближение. Затем, поколебавшись несколько секунд, собрался с духом и сел на снег рядом с девушкой, притворившись, будто меня ничто не тревожит, словно это абсолютно нормально. Несмотря на то что сейчас мой дух находился в параллельной реальности, я почувствовал, как у меня, спящего в нашем мире, учащается пульс.
Я ждал, что Сефиза по меньшей мере смутится из-за моей неуместной фамильярности или сразу отстранится, возмущенная тем, что я навязываю ей эту ничем не оправданную близость. Однако девушка не шелохнулась, даже не попыталась отодвинуться, лишь продолжала молча смотреть на меня с прежним выражением лица, очевидно, предлагая мне заговорить первым.
В этом мире, как и в реальной жизни, я не мог устоять перед этим взглядом. Более того, во мне нарастало безудержное желание, почти потребность, поделиться с Сефизой своими самыми темными секретами. И я вполголоса произнес:
– Мне постоянно снится, будто я пытаюсь убить императора. Вне зависимости от того, как именно я это делаю, всякий раз меня постигает неудача; в итоге я оказываюсь на Дереве пыток, и мой собственный отец меня казнит. Этот сон начал преследовать меня давно, за несколько лет до того, как я начал сомневаться в отцовской мудрости, а уважение и почитание, которые я к нему питал, пошли прахом.
Сефиза слегка отпрянула и удивленно моргнула.
– Ты и впрямь очень странный человек, Верлен, – пробормотала она, не сводя с меня внимательного взгляда.
– В моих глазах ты тоже очень необычная, – настороженно ответил я, непроизвольно прищуриваясь. – Причины твоих поступков неизменно остаются для меня неясными, чтобы не сказать больше…
Девушка покачала головой и понурилась, поняв намек; потом потыкала снег ногой и шумно сглотнула. У нее вдруг сделался очень смущенный вид. Затем она хрипло спросила:
– Ты на меня сердишься?
Неужели ей на самом деле важно, как я к ней отношусь?
– Как я могу на тебя сердиться? Разве я могу хотя бы в чем-то тебя упрекать, после того что я…
Слова застряли у меня в горле – я просто не мог их произнести. Мои грехи слишком тяжелы, чтобы упоминать о них вот так, с бухты-барахты, в обычном разговоре. Подобное казалось мне попросту неприличным…
Я прижал ладонь ко лбу, в груди снова заворочалась ненавистная боль. В конечном счете лишь в этой, другой жизни, в этом далеком, похожем на сон прошлом я мог спрятаться от отвратительной реальности…
– Почему? – спросил я куда резче, чем собирался. – Почему ты это сделала, Сефиза? Я не понимаю…
Мне нужно было знать. Какова бы ни была правда, я хотел ее узнать. И если ответ меня добьет – тем хуже.
Сефиза длинно, тяжело выдохнула, запрокинула голову и, упершись затылком в каменную колонну, прошептала:
– Я не хотела, чтобы ты умер…
Некоторое время мы молчали; я медлил с ответом. Мне казалось, есть огромная разница между нежеланием видеть мое безжизненное тело в определенный момент и прямым участием в убийстве, цель которого – продлить мои дни. Однако я не стал озвучивать эту мысль.
– Я не хотела, чтобы ты умирал, и по-прежнему не хочу этого, – добавила девушка, на этот раз чуть увереннее. – Мне кажется, я уже никогда не пожелаю тебе гибели. Твоя смерть мне не принадлежит – можешь забрать ее, я тебе ее возвращаю. На самом деле все эти годы я мечтала убить вовсе не тебя.
На этот раз у меня екнуло сердце.
Если Сефиза не хочет видеть, как я исчезаю из этого мира, значит, она хочет, чтобы я жил. В противном случае, она не пошла бы на столь крайние меры…
Как несколько простых слов, неясных и двусмысленных, могли так все изменить? Неужели я настолько безумен, что позволяю крохотной искре надежды снова разгореться в моей душе, откапываю то, что давно и глубоко похоронил?
Неужели Гефест не ошибся, что, если отношения, хотя бы дружеские, между Сефизой и мной возможны? Невероятно захватывающая, восхитительная мысль, и в то же время мучительная, опасная и, по существу, нездоровая.
Ведь в глубине души я знал, что происходит…
Непроизвольно я опустил глаза и посмотрел на свою ладонь, которую Сефиза недавно поцарапала, а потом поцеловала. Пожалуй, это самый непорядочный и в то же время самый восхитительный подарок, который она преподнесла мне после того потрясающего поцелуя… правда, потом она сразу же сделала вид, что совершенно не собиралась меня целовать…
