Я опустился напротив, чувствуя, как сжимается что-то внутри. Запах ее духов напомнил о вечерах в психологическом кружке, о долгих разговорах и той особенной химии между нами, которую я так бездарно разрушил.
— Прости. — Слово казалось жалким и недостаточным. — За все прости. Я должен был…
— Что? — Она наконец подняла взгляд, и я едва не отшатнулся от боли в ее глазах. — Позвонить? Написать? Объяснить, почему вдруг исчез из моей жизни? Это твоя натура, ты спишь со всем, что движется! Да и… Твою мать, Саша! Два месяца! Два месяца, Саша! Словно я перестала существовать. Даже Максимова Катя из параллельного знает о твоих делах больше, чем я. Забавно, правда?
В ее голосе звенела сталь. Я знал этот тон — так она говорила с провинившимися первоклашками. Но под этой сталью слышал дрожь, видел, как подрагивают ее пальцы на ложке.
Я подмечал каждую деталь в ее поведении — профессиональная привычка, от которой уже не мог избавиться. Дрожь пальцев на чашке, чуть более резкие, чем обычно, движения, едва заметная складка между бровей — все выдавало ее внутреннее напряжение. В другое время я бы уже просчитывал варианты, как использовать эти наблюдения. Но сейчас каждый признак ее волнения отзывался болью где-то глубоко внутри.
— У меня нет оправданий, — произнес я, понимая, насколько беспомощно это звучит. — Я запутался. Все изменилось так быстро… Компания, новые проекты…
— Куча любовниц! — встряла Рина.
— Да, это так, — не стал я отрицать. — Веришь или нет, но я люблю каждую. Но все же основная причина — бизнес.
— Да, я видела. — Она поставила чашку на блюдце с чуть большей силой, чем требовалось. Фарфор тихо звякнул. — Твой успех у всех на устах. TikTok Animation, новые проекты, интервью в деловых журналах. — Не удержалась и съязвила, повторив мысль: — И, конечно же, новые… подруги. Будто мало было тех, кто уже есть!
Последнее слово она произнесла с таким ядом, что я физически ощутил его горечь на языке. В голове промелькнули образы: Алиса, накрывающая на стол в новом доме; Рада, читающая книгу в кресле; Лиза, смеющаяся над моими шутками; Ира, сосредоточенно решающая математические задачи за кухонным столом; Анна Викторовна, элегантно потягивающая вино в вечернем полумраке гостиной. И Рина — гордая, недоступная Рина, которая сейчас смотрела на меня так, словно видела насквозь.
— Рина, я…
— Молчи. — Она резко встала, и в этом движении была какая-то окончательность. — Пойдем.
Я последовал за ней через зал, мимо других посетителей, к служебному коридору. Ее каблуки отбивали четкий ритм по паркету — как удары метронома, отсчитывающие последние минуты нашей общей истории. У дверей женского туалета она обернулась — в глазах плескалась целая буря эмоций, от гнева до чего-то, похожего на отчаяние.
Я не помнил, кто сделал первый шаг. Наши губы встретились, прежде чем дверь закрылась.
Поцелуй вышел яростным, отчаянным, с привкусом кофе и несбывшихся надежд. Ее пальцы впились в мои плечи, оставляя следы даже сквозь рубашку. Мои руки скользнули по платью, находя знакомые изгибы.
Это было похоже на симуляцию, где каждое действие имеет свои последствия, но впервые в жизни я не мог — не хотел — просчитывать их заранее. Ее прикосновения стирали все мысли о стратегии, о правильных решениях, об осторожности.
Остались только ощущения: шелк платья под пальцами, жар кожи, прерывистое дыхание. Где-то на краю сознания мелькали заученные оценки рисков: камеры, репутация, последствия, — но впервые стратег внутри меня молчал, подавленный силой момента.
Минуты растянулись в вечность и схлопнулись в секунды. Когда схлынула первая волна страсти, когда мы разделили этот короткий, безумный момент близости, Рина медленно отстранилась. Ее движения стали механическими, словно она выполняла давно заученный ритуал. Поправила платье, привела в порядок макияж, убрала выбившуюся прядь за ухо.
— Это было прощание, — произнесла она глухо, глядя куда-то мимо меня. — У меня есть парень. Хороший, надежный человек, который не исчезает на недели. Который не играет чужими чувствами.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове вспыхнули десятки вопросов: «Когда? Как давно? Почему?»
— А это тебе за то, что обманул. Заставил тебе поверить, а сам обманул.
Пощечина прозвучала как выстрел, но я едва почувствовал физическую боль. Мой мозг, привыкший анализировать каждую ситуацию, отметил идеальную точность удара — Рина даже в гневе сохраняла контроль. Это была не просто пощечина от обиженной девушки. Это был рассчитанный жест, призванный оставить метку не столько на коже, сколько в памяти.
— Ты для меня теперь отрезанный ломоть, — процедила она сквозь зубы, но в глазах блестели слезы, выдавая истинные чувства. — Забудь меня. Забудь все это. Наслаждайся своей новой жизнью — она ведь именно такая, как ты хотел?
В ее голосе звучала та же точность, что и в ударе. Слова, выбранные не для того, чтобы ранить, а чтобы отсечь — чисто и окончательно. Часть моего сознания восхищалась этой тактической безупречностью, даже когда сердце сжималось от боли.
