Христос сошел в твои долины,Где сладко пахнущий миндальНа засиневшие стремниныНакинул белую вуаль,Где ярко-розовый орешникЦветет молитвенным огнёмИ где увидит каждый грешникХриста, скорбящего о нём…Но я ушла тропою горнойОт розовеющих долин, —О, если б мне дойти покорнойДо белых снеговых вершин.И там, упавшей в прах, усталой,Узреть пред радостным концомЦветы иные – крови алойНа лбу, пораненном венцом.1915
<p>«Я ветви яблонь поняла…»</p>Я ветви яблонь поняла,Их жест дающий и смиренный,Почти к земле прикосновенныйИзгиб крыла.Как будто солнечная силаНа миг свой огненный полётВ земных корнях остановила,Застыв, как плод.Сорви его, и он расскажет,Упав на смуглую ладонь,Какой в нем солнечный огонь,Какая в нем земная тяжесть.Июль 1926
<p>«Прислушайся к ночному сновиденью…»</p>Прислушайся к ночному сновиденью,не пропусти упавшую звезду…по улицам моим Невидимою Теньюя за тобой пройду…Ты посмотри (я так томлюсь в пустыневдали от милых мест…):вода в Неве еще осталась синей?У Ангела из рук еще не отнят крест?12 июля 1928
<p>Дмитрий мережковский</p><p>О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы</p><p>I. Русская поэзия и русская культура</p>Тургенев и Толстой – враги. Это вражда стихийная, бессознательная и глубокая. Конечно, оба писателя могли стать выше случайных обстоятельств, благодаря которым вражда выяснилась. Но вместе с тем оба чувствовали, что они враги не по своей воле, а по своей природе. Оба в своем различии столь близкие и дружественные нашему сердцу, они стояли непримиримые друг против друга как великие представители двух первоначальных, вечно борющихся человеческих типов. Из писем Толстого к Фету видно, что ссора едва не кончилась дуэлью. Толстой, что можно заключить из тех же писем, часто отзывался о произведениях Тургенева с глубокой неприязнью. Тургенев об этом знал.
И вот перед самой смертью он пишет следующее письмо:
«Буживаль, 27 или 28 июня
1883 года.
Милый и дорогой Лев Николаевич, долго вам не писал, ибо был и есть, говоря прямо, на смертном одре. Выздороветь я не могу, и думать об этом нечего. Пишу же я вам, собственно, чтобы сказать вам, как я рад быть вашим современником и чтобы выразить вам мою последнюю искреннюю просьбу.
Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар вам оттуда, откуда все другое. Ах, как я был бы счастлив, если б мог подумать, что просьба моя так на вас подействует! Я же человек конченый… Ни ходить, ни есть, ни спать, да что! Скучно даже повторять все это! Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе! Дайте мне знать, если вы получите эту бумажку, и позвольте еще раз обнять вас, вашу жену, всех ваших… Не могу больше… Устал!»
Таковы последние слова Тургенева. На краю гроба он понял, что сердцу его старинный враг – ближе всех друзей, что даже на земле, быть может, он его единственный друг. Он завещает своему врагу, своему брату, «великому писателю русской земли», то, что для него было самого дорогого в жизни, – будущность русской литературы.
Тем пророческим взглядом, который бывает у людей перед смертью, он предвидит грядущее бедствие, падение русской литературы. А для Тургенева это было одним из величайших бедствий, которые могут посетить русскую землю.
Он был прав: язык – воплощение народного духа; вот почему падение русского языка и литературы есть в то же время падение русского духа. Это воистину самое тяжкое бедствие, какое может поразить великую страну. Я употребляю слово бедствие вовсе не для метафоры, а вполне искренне и точно. В самом деле, от первого до последнего, от малого до великого, для всех нас падение русского сознания, русской литературы, может быть, и менее заметное, но нисколько не менее действительное и страшное бедствие, чем война, болезни и голод.
