Александра Федоровна, когда прошли первые месяцы супружества (вышла она за Николая по
В свое время вдовствующая императрица сделала непростительную ошибку: расположившись к невестке после трех месяцев пристального за нею наблюдения, она открылась:
— Душенька моя, вы, видимо, поняли — я сужу по вашим глазам, что государь унаследовал мою кровь... Он датчанин по духу — добр, мягок, молчалив, но при этом в чем-то по-русски нерешителен... Он страшится обидеть человека резким отказом, а бесчувственные жестокосердные люди трактуют это как проявление слабости. Государь, по призванию своему художник, он мечтателен и рассеян по отношению к мирским делам... Я убеждена, что вы будете ему надежной помощницей, ангелом-хранителем во всех его начинаниях... Вы же видите: все министры, вместо того чтобы приходить со своими волевыми, взвешенными решениями, просят его приказа, словно он финансист какой или генерал... Он же скромен, он запретил добрейшему Фредериксу поднимать вопрос о присвоении ему генеральского звания — «с меня полковника достаточно»! А военный министр хочет спать на софе и чтоб государь отдавал за него приказы... Мне совестно за министров, но они — неизбежное зло, с ними нельзя не считаться, однако ведь и требовать надо, властно требовать...
Аликс растворила в себе слова августейшей матушки, но сердце сжалось, когда услыхала — «нерешительный». Она запомнила навсегда это откровение любящей матери, для которой сын — самый лучший; оно, это откровение, жило в ней затаенно и выжидающе. Поначалу Государыня отводила от себя это страшное слово, чуждое ее девичьим представлениям о муже.
Она держалась до тех пор, пока не родилась первая дочь; после рождения третьей — наследника все не было — позволила себе подумать: «Был бы Николай — Нибелунг, у меня б рождались мальчики... Он слаб и нерешителен. Мария Федоровна права. Он не тот, о ком я грезила»...
Постепенно ее отношение к мужу переменилось: она стала смотреть на него, как на слабенького братца, на тихое дитя, оказавшееся — непредсказуемой волей судеб — на вершине гигантской государственной пирамиды.
Она всегда помнила и другие слова Марии Федоровны: «Он не умеет отказать просьбе»...
Государыня долго обсматривала эту фразу, взвешивала ее, исследовала неторопливо и холодно, а потом, решившись, сказала — накануне доклада министра промышленности и транспорта:
— Николаша, любовь моя, пожалуйста, найди в себе силу превозмочь твою неземную доброту и будь с ним строг. Потребуй неуклонного выполнения твоей монаршей воли...
— Да, шери, — ответил государь убежденно. — Ты совершенно права. Так дальше продолжаться не может. Все они пользуются моей деликатностью...
Во время доклада государыня притаилась в соседней комнате, приникла к двери, слушала разговор: Николай уступил по всем позициям, говорил вяло, потухшим голосом; когда попробовал возразить, министр начал сыпать цифрами; этого самодержец не выносил; молча подписал то, что требовал сановник.
И тогда-то, тихо удалившись из комнат, Аликс впервые призналась себе: «А ведь я не столько люблю его, сколько жалею. Вот Божья кара за брак по расчету!»
Она ничего не сказала мужу в тот вечер; тот пытался оправдаться, словно бы чувствовал, что жена все знает уже; Аликс ответила холодной любезностью, ушла к себе, сославшись на недомогание; была холодна все те дни, что предшествовали новому докладу — на этот раз министра финансов. Накануне просила мужа о том же — твердости и воле; и снова Николай пообещал ей быть «словно скала», и снова сдался напору финансового дьявола.
Аликс разрыдалась, говорила, что так нельзя, что он самодержец всея Руси, а его загоняют в угол паршивые чиновники, думающие только о своем, страшащиеся принять самое простое решение без высочайшего одобрения.
— Но ведь они не вправе сами,— ответил государь. — Так уж заведено, что только я могу одобрить или отвергнуть...
— Ну так и делай это! — раздраженно ответила государыня. — А ты говоришь с ними, как гимназист! Или упрямишься — тоже как гимназист! Бери у них доклады! Пусть оставляют! Будем работать вместе!
Работали вместе, но все равно Николай не мог жестко приказать или резко, решительно отвергнуть, отделывался своими любимыми: «на то воля Божья», «надобно еще подумать», «посоветуйтесь со Щегловитовым, потом доложите»...
