Московский писатель Андрей Саломатов известен читателям, прежде всего, произведениями, лежащими на грани абсурдистской прозы и фантастики. Повести и рассказы, вошедшие в этот сборник, объединяет некое сюрреалистическое пространство, в котором вынуждены существовать герои произведений. Как правило, это обычные люди, попавшие в одну из ловушек судьбы, коих множество расставлено на жизненном пути каждого человека. Как писал философ Спиноза: "Бог не добр и не справедлив, он целесообразен". В той или иной мере эта мысль проходит через все произведения автора.
Заканчивался душный субтропический август. Город плавился от жары, словно охваченный невидимым пожаром. На горах, отделяющих Гагру от большого мира, гигантским лохматым париком лежало облако, и белесые космы его стекали по едва заметным снизу ложбинам.
Ветер дул вдоль побережья, сырой и вялый; он нес запахи не моря и далеких стран, но подгоревшего шашлыка и забродивших водорослей.
Никого не было вокруг, и на вокзале безлюдье казалось особенно неестественным. Лишь иногда в дверях появлялся толстый усатый дежурный по станции; лениво, с какой-то приклеенной презрительной гримасой, он оглядывал свою вотчину и пыхтя удалялся к себе.
К приходу десятичасового московского поезда из вокзальных дверей, из-за касс и пыльных кустов вдруг пошел народ с сумками и узлами. В киосках зашевелились продавцы теплой газированной воды и старых газет, и даже появились две грязные бродячие собаки с голодными скорбными мордами.
Поезд подошел вовремя. Локомотив медленно протянул длинный грязный состав вдоль перрона, и диспетчер с характерным кавказским акцентом объявил о приходе поезда Москва — Сухуми. Тут большая серая туча закрыла солнце, и по асфальту защелкали редкие крупные капли дождя. Проявившись на раскаленной мостовой в виде темных звездочек, они тут же испарялись, поднимаясь вверх теплым асфальтовым духом. Похоже, только собаки и оценили мимолетное облегчение от небывалого в это время года дождя. Они стояли посреди перрона, высунув розовые языки, и жмурились от удовольствия, не обращая внимания на посадочную панику.
После того как поезд ушел, а прибывшие бледные отдыхающие с чемоданами и баулами разбрелись по привокзальной площади, на перроне остался странный человек в белом, слегка помятом смокинге и таких же белых щегольских туфлях. Он был высок, узкоплеч, держался картинно, не без изящества поводя в стороны красиво вылепленной головой. Возраст приезжего определить было трудно, что-то от тридцати до сорока двух. Лицо его выражало пресыщенность жизнью, глаза смотрели устало, с той обреченностью, которая отличает бездомных собак от их более удачливых собратьев. Весь багаж приезжего состоял из белого кожаного кейса и тяжелой картонной коробки, для удобства перевязанной белым же парчовым галстуком.
Постояв несколько минут под редким теплым дождем, приезжий перешел через железнодорожные пути, миновал станционный пакгауз и, повернув налево, вышел к баракам, один из которых, а именно крайний, наполовину сгорел.
Приезжий остановился у покосившейся калитки, заглянул в проржавевший, раскуроченный почтовый ящик и вошел во двор. Видно было, что уцелевшую часть барака давно покинули. Дверь висела на одной петле, выбитые окна были нараспашку, кругом царили хаос и запустение. Лишь небольшая пристройка слева от дома являла собой не тронутый разрухой и тленом уголок уюта и благополучия. С одной стороны тщательно выбеленного строения росла старая раскидистая смоковница, с другой — не менее старая яблоня. Две могучие виноградные лозы оплели оба дерева и сомкнулись над крышей пристройки, образовав живой купол-раковину со сложным подвижным рисунком. Внутри пристройки стояла плита, на которой хозяева за ненадобностью оставили сковороду с вогнутым дном, служившую, наверное, не один десяток лет и не одному поколению. По углам валялись мутные разнокалиберные банки да несколько журналов «Вокруг света». Было прохладно, пахло плесенью и побелкой, а по углам пауки успели свить целые полотнища паутины, из чего было ясно, что не живут здесь давно.
Бесцельно побродив по крошечному дворику, приезжий взял вещи и вышел на улицу.
— Комнату хотите снять? — услышал он женский голос. — Я сдам. Самую лучшую. Не ходите больше никуда, лучше, чем у меня, ничего не получите.
Приезжий остановился, поискал глазами и увидел за забором крепкую пожилую хохлушку, загорелую до того, что её светло-голубые глаза на фоне бледного выгоревшего неба казались пробелами.
— Комнату, — глухим голосом, сквозь зубы, подтвердил приезжий. Видно, слова давались ему с трудом. Лицо его было покрыто испариной, а глазные яблоки словно плавали в каком-то розоватом бульоне. — С отдельным входом, чтобы не беспокоить вас. Я люблю гулять по ночам.
Хозяйка оценивающе осмотрела клиента с ног до головы и открыла калитку.
— Жарко, — посочувствовала она. — Эти бараки ещё в прошлом году выселили. После пожара. Два человека сгорели — пьяные были. А вы что, бывали у нас на Чанба? Что-то я вас не припомню.
— Бывал, — ответил приезжий, — четыре года назад. Я знаю, что барак сгорел, мне говорили. А куда жильцов выселили?
