Берг равнодушно наблюдал за тем, как крыло «Боинга» приближалось к посадочной полосе аэропорта Барахос. Когда его встряхнуло, он вышел из оцепенения. Спускаясь по трапу, он ничем не выдавал в себе странного человека. Светлые брюки, яркая цветастая рубашка, сандалии и легкая белая шляпа — он был похож на синьора, на одного из сотен тысяч, прилетевшего в Мадрид отдохнуть на осенний уик-энд.
Но в музей Прадо обыкновенный синьор почему-то не поехал и такси не взял. Перекинув через плечо легкую сумку, он вошел в здание аэропорта и купил билет на рейс до Таррагоны. Два часа лета на самолете местной авиакомпании. Значит, старик приехал любоваться не реалистически-мистическими картинами Гойи. И коррида его, очевидно, тоже не интересовала. Он любил море. Старик летел на море.
Старик — и — море.
Порт под Барселоной, городок с населением в пятьдесят тысяч человек, городок, старше Москвы на полтора тысячелетия. Сердце Коста-Дорадо. Основавший его в 218 году до нашей эры Публиус Корнелиус Таррако вряд ли предполагал, что его творение вызовет неподдельный интерес русского профессора. Таррако не знал и о том, что есть русские. И на что они способны.
Берг мягко ступал своими сандалиями по брусчатке улиц и без интереса рассматривал памятники римской эпохи. Пошлый, жадный, коварный Рим поглотил все вокруг себя и везде оставил свои следы. Амфитеатр, римский цирк… «Это красивый город», — думал Берг, приближаясь к интересующему его месту и посматривая на часы.
На Рамбла профессор зашел в кафе и заказал легкую выпивку. Он так и попросил на испанском: «Чего-нибудь ветреного». Официант предложил сухого белого вина, и Берг стал тянуть из бокала, стоя у стеклянной стены кафе и рассматривая центральный вход в кафедральный собор. «Где-то там, внутри, находится гробница Дона Хуана де Арагона, — думал Берг, — а вино — дрянь. Он все-таки догадался, что я русский»
Кажется, один Берг знал, чем здесь, в Таррагоне, заняться доктору социологических наук. Он в последний раз посмотрел на часы, убедился в том, что стрелки показывают без пяти минут шесть, и вышел, оставив на стойке пять евро.
Через минуту он неторопливой походкой приблизился к кафедральному собору. Ошибиться он не мог. Вот вход с гигантской аркой. Слева переулочек с проваливающейся улочкой. А справа — старый как мир дом с покосившейся вывеской из коричневого кирпича. Все так, как было написано на картине, купленной в Мадриде три года назад. И время тоже почти совпадало: 17:59.
— Папа… Папа!..
Голос рубанул по его нервам. И он сдался. Встречая в объятия ту, что была ему дороже всех на свете, он трогал руками ее лицо и убеждался в том, что перед ним она, Вика. Живая. Невредимая.
— Я знала, я знала, что ты меня найдешь… Я верила, что он меня найдет. — Она впилась в его лицо взглядом: — Где он?
— Куртеев Тихон? Он в Москве.
— Вы… поняли друг друга?
— Да, мы друг друга поняли.
— Когда он приедет?
— Нам нужно поговорить, Вика…
Приобняв девушку за талию, он повел ее в глубь исторического центра. Старая Рамбла тянулась долго, очень долго. Она шла через весь город.
— Он не приедет, Вика.
Она резко остановилась и встала перед ним.
— Он никогда не приедет.
— Почему ты так говоришь?
— Ты знаешь.
Она глянула в лицо Берга.
— А что знаешь ты?
Профессор поправил на плече сумку и пошел мимо нее.
