Так случилось и с моим отцом. Он уехал из своего родного городка Женева в штате Огайо, чтобы командовать моряками в Тихом океане. Ему было 19 лет, и до этого он почти никогда не путешествовал дальше границ штата. И уж тем более никогда не был за границей. Я знал, что он гордился тем, что ему удалось завершить программу. Ускоренный курс обучения было нелегко пройти, и очень многие не выдерживали заданного темпа. Но, хотя отец рассказывал мне кое-что о том, как попал в ВМС, о самой службе он не говорил никогда.
Когда-то его молчание казалось мне ужасно эгоистичным. Как можно принадлежать к «величайшему поколению» и ничего, совсем ничего не рассказать о своей жизни! Сейчас я понимаю, что, наверное, просто не проявлял достаточного интереса. Или задавал не те вопросы.
Если я что-то и знал о его службе, то только благодаря старым фотографиям. Некоторые висели на стенах его кабинета, другие он хранил в коробке на чердаке. Почти на всех он старается произвести впечатление крутого парня: распахнутая на груди рубашка, развевающийся флаг — точно такие же фотографии солдаты сейчас снимают в Ираке или Афганистане. Помню, что одна из них по-настоящему поразила меня. Мой отец в камуфляжной форме держит в руке пистолет, направленный на пленных японцев. Они стоят в два ряда с поднятыми над головой руками. Мне было десять лет, когда я впервые увидел этот снимок, разбирая вещи отца на чердаке. Тогда я не совсем понял, что на нем изображено. Вроде бы мы с братом пытались расспросить отца об этой фотографии, но он по существу ничего не отвечал. Однажды, много лет спустя, я навещал родителей, живших в поселке для престарелых недалеко от Тусона. За несколько месяцев до этого я стал причиной международного скандала: опубликовал видео, на котором американский пехотинец расстреливает безоружного раненого — пленного иракца в мечети Эль-Фаллуджи. Они поддержали мое решение сделать эти кадры достоянием общественности, но отец очень спокойно заметил, что во время Второй мировой войны у них вообще был приказ пленных не брать. Мне тут же пришла на ум та фотография. Что же тогда на ней изображено? Этот вопрос стал неотступно меня преследовать. Я всегда был уверен, что мой отец никогда бы не поступился своими моральными принципами. Он работал в местном банке в отделе кредитов и, если клиенты дарили ему небольшие подарки на Рождество — скажем, корзины с фруктами, — всегда возвращал их. И прикладывал записку, что эти подарки никак не повлияют на его решение, давать дарителю кредит или нет. Неужели сейчас отец хотел сказать мне, что принятые в цивилизованном обществе правила поведения перестают действовать на войне? И правда, разве можно говорить о каких-то правилах, когда речь идет об убийстве? Именно этого я и боялся: что человек, воспитавший меня, любящий и заботливый муж, скромный служащий банка и любитель поиграть в выходные дни в гольф, — на самом деле хладнокровный убийца. Неужели он убил тех пленных, в которых целится на фотографии? Неужели мой отец поступил так же, как и многие другие: совершил казнь без суда и следствия, оправдывая себя тем, что, сложись обстоятельства по-другому, казнили бы его? Я снова и снова анализировал каждое его высказывание, когда-либо услышанное мной. О его гневе по поводу того, что творили японцы в Пёрл-Харбор, о том, как он оправдывал случившееся в Хиросиме и Нагасаки. Неужели под добродушной внешностью скрывался кровожадный зверь?
Мне стыдно об этом говорить, но я, считавший своим долгом раскрыть правду об убийствах в мечети, не мог набраться смелости спросить собственного отца, не совершал ли он нечто подобное.
Я наблюдал, как мой отец стареет. Он стал плохо ходить и уже почти ничего не видел. И перестал быть в моих глазах гигантом, каким казался в детстве. Все свое время он посвящал заботе о моей матери (тоже ветеране: она была санитаркой во время войны в Корее), 35 лет проработавшей хирургической медсестрой и теперь мучавшейся болями в спине. Еще он любил слушать аудиокниги, которые ему выдавали в местном отделении Управления по делам ветеранов.
Каждый раз, приезжая их навестить, я обещал себе, что задам ему этот вопрос. Но потом убеждал себя, что не стоит ворошить прошлое. В течение многих лет я мучился сомнениями, но все никак не мог собраться с духом и спросить его напрямую. Зато это сделал мой старший брат Тим. Однажды мы с ним вместе приехали к родителям на Рождество. Втроем с отцом мы сидели в гостиной и разговаривали о моей книге, когда Тим вдруг выдал: «Пап, а ты участвовал в настоящих боевых действиях во время войны? Тебе приходилось убивать?»
Я был как громом поражен. Вот так просто, не задумываясь, Тим задал вопрос, столько лет не дававший мне покоя. Вопрос, ответ на который я боялся услышать. Отец молчал.
