Я изо всех сил прикусила губу, чтобы не высказать свое мнение о деде и о розах.
Брюнетка принюхалась и сказала:
— Нет, пахнет сандалом и мускусом. Ароматом желания.
Облизнув ярко-красные губы, она послала многозначительный взгляд Мелёшину, однако тот не принял эстафету и бросил брелок на стол.
— Вот ключи. Подожди в машине. Я скоро буду.
Девица надула обиженно губы:
— Из-за этой кикиморы мне пришлось отложить окончательную примерку, а ты предлагаешь подождать?
Я с грохотом отъехала на стуле. «Сейчас встану, — мелькнула мысль, — и вылью ей суп на голову».
— Не хочешь в машине, жди у Списуила, — обронил Мелёшин.
Продышавшись, я снова с грохотом придвинулась к столу. Светленькая скривилась.
— Тебя, убогая, манерам не учили? Здесь не сарай.
Я открыла рот, чтобы достойно ответить, но, натолкнувшись на холодный взгляд Мелёшина, промолчала.
— Одно радует, — вздохнула притворно Эльза, поднимаясь из-за стола, — тебе, Мэл, попалась быстрообучаемая особь. Приказали закрыть рот, она и не вякает.
Внезапно девица опустилась на краешек стула.
— А я-то думаю, что с ней не так? Глаза б*ядские, мочой набрызгалась и губки навазюкала. Значит, успела урвать женского счастья, да? Кто постельку-то греет? Задохлик белобрысый? Второй день зенки пялит, изошел слюной, — понесло ее как базарную бабу.
У меня потемнело в глазах. Мозг отключился, оставив условные рефлексы, а именно: желание броситься на брюнетку, подравнять ей челку и заткнуть выдранными волосьями незатыкающийся рот. Однако меня придавили к стулу невидимые гири, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр.
— Эльза, тебе пора, — напомнил Мелёшин ледяным тоном.
Пелена гнева постепенно растворилась, проясняя зрение, зато началась нервная трясучка. Брюнетка схватила ключи и, вскинув сумочку на плечо, пропела, не обращая внимания на холодность приказа:
— Не задерживайся, милый. Жду.
Она поплыла к выходу из столовой в сопровождении подружки, а Мелёшин, не удосужившись проводить возлюбленную горячим взглядом, сжимал и разжимал кулак, уставившись в одну точку.
— Ну? — В его голосе сквозила еле сдерживаемая ярость.
Что значит «ну»? Это мне нужно вопрошать, гневно и оскорбленно.
— Может, соизволишь снять
Мёлешин хлопнул ладонью по столу, сбрасывая невидимые кандалы, и по конечностям разлилась непривычная легкость.
— И на том спасибо. — В отместку я тоже закинула ногу на ногу и сложила руки на груди. Наши позы стали зеркальным отражением друг друга, с той лишь разницей, что теперь Мэл постукивал пальцами по столешнице, пробегая хмурым взглядом по мне сверху вниз и обратно.
На безымянном пальце холеной руки красовалось тонкое изящное колечко. Мужчины нечасто украшают руки женственными безделушками, если безделушки не являются подарком человека, занимающего особое место в жизни.
Проследив за направлением взгляда, Мелёшин сжал пальцы в кулак, а потом и вовсе убрал руку со стола.
— Первое. С понедельника сидишь на лекциях впереди, — скомандовал он.
— Куда уж ближе?
— Впереди — значит, передо мной.
— Зачем? — изумилась я.
— Не обсуждается, — отрезал Мелёшин.
Подумаешь, нашелся приказчик. Зато не запретит задрать надменно нос.
— Второе. В столовой садишься рядом. Не хватит места — будешь стоять.
Я аж как огнедышащий дракон задышала, услышав приказание.
— Чтобы прибирать за маменькиным сыночком?
— За маменькиным и за папенькиным. И за тем, на кого покажу.
— Ну, давай уже, скажи всем! Зачем ходить вокруг да около? — выплеснула я свой страх, не выдержав. Наверное, громко воскликнула, потому что редкие студенты начали оглядываться.
— Будешь орать, надену
Я поперхнулась. Вот оно, упоение властью, что со всей очевидностью горело в его взгляде. То, ради чего Мэл не поленился прийти в столовую, хотя должен был везти свою гюрзу на примерку платья.
Встав, я наклонилась к Мелёшину:
— Хочешь утопить — топи. Знаешь же, что не смогу сопротивляться. Но делай быстро, сил нет смотреть на твою довольную рожу.
— Сядь! — приказал он.
Черта с два!
Тогда Мелешин встал сам. Выше меня почти на голову, — заметила я машинально. Зеленые ободки в глазах обжигали, неестественно фосфоресцируя, а лицо скривила ухмылка.
Я отступила, спасовав, и уперлась в стол.
— Заруби на носу — я не стукач и никогда им не был. Но долг взял и в довесок к нему согласие, сама знаешь, на что.
Ага, одним ударом обе шашки в дамках: и мой должок при нем, и цирковую зверушку заполучил.
— Я не соглашалась! — пискнула над нависшим Мелёшиным.
— Почему промолчала и на колени встала? — усмехнулся он.
Опустив глаза, я закусила губу. И сказать-то нечего.
Зазвонил телефон. Мелёшин сбросил вызов и, как ни в чем не бывало, снова уселся.
— Ешь, — кивнул на поднос. — Обед остывает.
Пусть хоть заледенеет — не собираюсь давиться под инквизиторским взглядом дрессировщика.
Я повертела ложку в руке. Итак, Мэл признал, что не будет распространяться о моей бестолковости. Значит, один камень долой с натруженных плеч.
— Когда я верну долг?
— Узнаешь. Это ты обвалила люстру в холле?
