Акрам Айлисли
Синее море
Перевод с азербайджанского Т. Калякиной.
Сыну моему - Ильясу
Дом учителя Нияза стоял на горе, в сторонке. А школа была внизу, как раз посреди деревни. И меж ними лежала улица, вся залитая солнцем, светлая, особенно светлой была эта улица по весне, когда зацветали деревья.
И вот, сынок, в какую-то из весен глядели друг на друга два дерева, издали поглядывали они друг на друга зрачками своих цветов: одно росло во дворе у Нияза, другое - на школьном дворе, одно дерево было айва, а другое дерево - яблоня.
Яблоня, она красноватым цветом цветет, а у айвы цвет белый-пребелый. И вот под этой белой-пребелой айвой по утрам умывался Нияз, умывался и весело напевал. Потом улицу заливало солнце и оттуда, из солнца, из света доносился голос Нияза, чистый и ясный; в чистой-пречистой рубашке учитель Нияз шел в школу учить ребят. Шел по солнечной улице и здоровался с людьми, и ни с чьим голосом нельзя было спутать голос учителя Нияза. Голоса, сынок, хочешь верь, хочешь нет, тоже ведь цвет имеют... Вот стояла школа, а рядом с ней яблоня, вся в цвету, и от яблони этой на веранде все в красноту ударяло: звонок школьный на веранде и тот красным звоном звонил...
А потом опустела школьная веранда. И улицы стали пустые, и дома затихли, как неживые. И поглядывали друг на друга два дерева: айвовое - во дворе у Нияза, и яблоня - на школьном дворе.
Чтоб видеть мир вот таким, надо, наверное, быть совсем маленьким, может, даже поменьше тебя... Скорей всего та весна была первой, какую я видел. Вглядываюсь я в нее из теперешней моей дальней дали, кажется мне, что в ту весну только два дерева и цвели и только одну ту улицу заливало своим светом солнце... И кажется мне, что письмо, которое написал учитель Нияз, потому и получилось такое прекрасное, что жил он меж теми двумя цветущими деревьями, а в солдаты ушел по той светлой, залитой солнцем улице.
Письмо учителя Нияза читалось у нас во дворе при свете керосиновой лампы. Было это летом, в разгар уборки, женщины только что пришли с поля. Смеркалось. Темноты еще не было, еще серое было все кругом, и лишь в ветвях, у самого их основания, у ствола, темнота уже стала плотной; постепенно густевшие тени шевелились, будто перешептывались; и шевелились тонкие ветки, в гнездах своих устраивались на ночь вороны...
В тот вечер, когда тетя Мензер при свете керосиновой лампы читала письмо учителя Нияза, сам он был где-то возле моря. Море это называется Черное море, но вода в нем синяя-синяя, и по синей-пресиней воде плавают белые-пребелые птицы - чайки... А по берегам того моря леса, а в лесах деревья; у нас не растут такие... Вот кончится война, вернется Нияз и обязательно повезет Мензер в те края. И будут они гулять в тех лесах. Она и море увидит. И плавать будет в синих волнах... Все будет, все, только береги себя, белая моя голубка. Хочешь, чтоб ребеночек наш был красивый, спи больше, фруктов ешь побольше. И еще, хорошая моя, на красивое глядеть старайся, как выдастся минутка, обязательно смотри на красивое...
"На красивое глядеть старайся..." Странные эти слова поначалу развеселили женщин. Потом они вдруг посерьезнели, задумались и стали рассуждать, какая есть на свете красота.
Начала разговор моя бабушка:
- Правильные его слова, - сказала она. - Об этом еще в Коране сказано. Ты, Мензер, на чистую воду гляди, - кра-а-си-вый ребенок будет!..
- Самая красота в тюльпанах, - сказала тетя Эсмер, - а тюльпаны, они весной, сейчас по всей деревне не найти. Может, потерпишь? - Тетя Эсмер усмехнулась. - Не рожай пока, распустятся по весне тюльпаны, тогда и родишь своего красавца.
- А может, тебе свекровь мою привести? - пошутила тетя Фатьма. Приведу, пусть при тебе будет, нет-нет да и взглянешь на красотку!
Бабушке эти слова не понравились.
- Незачем свекровей поминать, - сердито сказала она. - Они вам всегда поперек горла!
Мама сидела молча, всматривалась в темноту. Тихо-тихо сидела, все думала. Потом будто очнулась:
- Господи боже мой, - сказала мама. - Это ж представить надо - война, смерть, а он о красоте не забыл...
А потом мама рассказала что-то непонятное, что-то вроде сказки:
- Я тебе, Мензер, одну вещь скажу, только ты не смейся, ради бога... Ляжешь спать, положи себе руку на грудь. И будет тебе сон... Будто ты на горе... Высокая, высокая гора... И будто вся она облаком укутана, мягкое такое, пушистое... И будто покачиваешься ты легонько, как в колыбельке. А внизу будто поле бескрайнее: трава зеленая-презеленая, и повсюду тюльпаны, тюльпаны... И еще увидишь подсолнух, желтый-прежелтый, огромный, прямо с таз. И орел черный прилетит, прилетит и на подсолнух сядет. Ты его не пугайся, ты, главное, глаз не открывай. Откроешь, все пропадет. А вытерпишь, не откроешь глаза, почуешь вдруг на груди что-то теплое, ласковое, будто птичка на грудь тебе села. А это совсем и не птичка, это рука, Ниязова рука, и сам он тут, с тобой рядышком... Проснешься, и такая вся будешь легкая, не хуже того облака...
Мама умолкла, и тетя Мензер сразу положила руку на грудь.
