– Не следует торопиться, госпожа маркиза. Напротив, хорошо бы взять ее живой и узнать, на кого она работает и какой именно урон она успела нам нанести. Эти сведения могут дорогого стоить.
– Скорее всего, она шпионка этого Сибулетта, – с отвращением ответил Оливье. – Жаль, что мы не можем до него добраться и свернуть ему шею.
– Да, мне известно, что он прячется от всех, – подтвердил человек, полтора часа назад евший гуся за одним столом с Сибулеттом. – А если это вовсе не Сибулетт, а… берите выше, господа?
– Робеспьер? – подскочил на месте Арман. – Вы что, хотите сказать…
– Я хочу сказать, что пока мы ничего о ней не знаем, – объяснил Ларсак. – Пока нам известно, что она не та, за кого себя выдает, и к тому же наверняка шпионка синих. Но шпионы бывают разные, господа. Как по-вашему, она любит деньги?
– Не знаю, – угрюмо ответил Арман. Он представил себе, как Амелия получает за предательство жалованье из рук какого-нибудь омерзительного, похожего на паука Сибулетта, и его охватило отчаяние.
– Если бы она любила деньги, – раздумчиво заметил Ларсак, – мы бы могли ее перекупить. Гораздо хуже, если она действует по убеждению.
– Какая разница, почему она делает то, что делает? – крикнула Тереза. Даже рубец на ее лице, и тот искривился от ненависти. – Она достойна лишь одного – смерти!
Однако на этом патетическом месте им пришлось прерваться, потому что примчался запыхавшийся вестовой от полковника и доложил, что противник предпринял вылазку из форта и напал на расположенный напротив лагерь англичан.
С некоторым неудовольствием герцог Йоркский убедился, что его планы по захвату города пока не могут осуществиться, потому что у противника совершенно другие планы. Полдня англичанам пришлось отбиваться от врага, который, ничуть не обинуясь, атаковал их за пределами городских стен. Едва англичане прогнали французов обратно в форт, как синие напали сразу в нескольких местах, захватили несколько пушек и одно знамя. Видя такую отвагу, герцог поневоле укрепился во мнении, что его одурачили и что в городе находится куда больше чем пятнадцать тысяч солдат, – слишком уж уверенно они шли в атаку.
…Вечером Франсуа отправился к генералу.
– Атака – это, конечно, хорошо, это собьет их с толку. Но люди гибнут! Мы не сможем атаковать все время, наши силы тают!
– Значит, придется оставить форт Рисбан. Ночью перебросим солдат и пушки оттуда в город, кроме нескольких. Этого хватит, чтобы держать английские корабли в отдалении.
– А если англичанам на подмогу подойдут новые корабли? – встревожился Франсуа.
– Пока кораблей нет, – отрезал Луи. – Если надо выбирать между фортом и городом, я выбираю город. Город сможет простоять и без форта, но форт без города – меньше чем ничто.
Пока город жил войной, в «Золотых воротах» готовились к похоронам Анриетты. Старая Эмма нашла нескольких бывших монашек, которые обмыли тело, а кучер Андре привел гробовщика. Поседевший за одну ночь Себастьен помог перенести тело жены и уложить его в гроб. Было решено похоронить Анриетту рядом с ее бабушкой, но отпевание из-за начавшейся стрельбы получилось скомканным. А потом где-то глухо стали бить пушки, и Себастьен, не забывший, отчего погибла его жена, заплакал. Эти проклятые орудия не хотели смолкать даже на ее похоронах.
Осиротевший без хозяйки дом сразу же стал казаться угрюмым, огромным и пустым. Амелия бесцельно ходила из угла в угол, не зная, чем себя занять, что делать. На столе до сих пор лежала книга Анриетты, ее заколка, ее кольцо… Разбойник из угла следил за молодой женщиной, но потом не выдержал, робко подошел к ней и потерся головой о ее платье. Вошла Ева и сказала, что ужин готов.
– Мне не хочется есть, – отмахнулась Амелия.
Она села, глядя на заколку. За затворенной дверью послышался какой-то вскрик, глухой голос Кристофа, и все стихло.
– Это ее муж, – прошептала Ева. – Он очень страдает из-за… из-за того, что произошло. Вы же знаете, как это бывает.
– Нет, – внезапно проговорила Амелия. – Не хочу больше ничего знать.
– О чем вы, сударыня? – Ева смотрела на нее во все глаза.
– О чем? – вспылила Амелия. – Я устала, пойми! Я не хочу больше страдать! Ах, как это легко – говорить, как страдание целительно, как оно облагораживает душу, как оно возвышает! Но все это ложь! Страдание не целительно! Оно приближает человека к воротам ада, и не в той жизни, а в этой! Пусть те, кто верит, что страдание возвышает и очищает, – пусть они сполна испытают его на себе! Пусть они мучаются всю жизнь, пусть их близкие умирают у них на глазах, пусть познают сполна голод, и нищету, и презрение! А я – я не хочу! И я не хочу никому больше причинять боль. Я видела тело этого злого человека, которое лежало на берегу. Он был похож на сломанную куклу, боже мой! С меня хватит, я отказываюсь, я не хочу больше ничего! – Она закрыла лицо руками и расплакалась. Ее спина вздрагивала от рыданий.
Ева отвела глаза.
– Я всегда говорила вам, сударыня, – промолвила она негромко, – что нам не стоило приезжать сюда.
