Гай ребром ладони медленно провел себе по горлу. Ань-дао с ужасом смотрел на его руку.
- Да, Ань, - твердо продолжал Сыма Гай. - Ты отнесешь мою голову во дворец, и тебя пропустят к императору.
- Нет, только не это, только не это, Гай! - крикнул Ань-дао и попятился.
- Будь мужчиной. Наша фамильная честь втоптана в грязь, и эту грязь мы смоем только кровью палача. Род наш угаснет, но навсегда останется незапятнанное имя. Ты сделаешь это, Ань?
По лицу Ань-дао текли слезы.
- Поклянись памятью нашего деда, нашей дружбой, что ты это сделаешь!
- Клянусь! - белые губы Ань-дао шевельнулись почти беззвучно.
- У своего лекаря ты возьмешь яду. Для меня, и чтобы отравить кинжал. Денег не жалей - они нам уже не пригодятся.
- Да, Гай.
- И последнее: у тебя есть надежный человек, который взялся бы доставить письмо Ли Лину?
Ань-дао покачал головой:
- За ворота города никого не выпустят. Письмо отнесу я сам: стража мне знакома до последнего караульного. Я скажу, что хочу взглянуть, уцелело ли мое поместье под Май.
- Тогда не медли. Скоро вечер, и за ночь ты должен обернуться. Дозору, который тебя задержит, скажешь: «Важные вести для гудухэу Ильменгира». Вот охранная пайцза.
Гай протянул брату квадратную медную пластинку. Затем он присел к низенькому столику и, макая кисточку в тушь, стал писать:
Пока Гай писал, Ань-дао сходил куда-то и принес маленькую кипарисовую коробку. Он поставил коробку на столик и заплакал. Глаза Гая были сухи. Он крепко обнял брата и подтолкнул к двери:
- Прощай, Ань. Помни о клятве.
* * *
Когда перевернулся в небе Ковш и склонилась к закату звезда Цэнь[59], Ань-дао уже подходил к крепости. Он выполнил поручение брата и передал письмо в руки Ильменгира. Прочитав письмо, главный гудухэу вначале задумался, потом сказал будто про себя:
- Бедняга Ли Лин! Неужели и это ты простишь императору?
Советник шаньюя самолично провел Ань-дао через сторожевые посты, и к рассвету юноша добрался до городских стен. Возле крепостных ворот Ань-дао трижды прокричал выпью, и со стен тотчас спустилась веревочная лестница. Поднявшись наверх; Ань-дао молча вложил в ладонь начальника караула увесистый мешочек, сплетенный из морской травы.
Глухими, темными переулками он прокрался домой и остаток ночи просидел над очагом, прокаливая в зелье кинжал. Кинжал был узкий и тонкий, как лист осоки.
Потом Ань-дао снял с себя халат и изнутри пришил в просторном рукаве тесемочную петлю. Вложив в нее кинжал, он надел халат и налитыми кровью глазами посмотрел в ту сторону, где лежало мертвое тело друга.
* * *
Когда раздались зазывные крики разносчиков снеди и на разные голоса загомонила улица, Ань-дао вышел из дому. В руке у него была корзина, прикрытая шелковым платком. Если бы не богатая одежда, его можно было бы принять за уличного торговца. Собственно, Ань-дао и был сейчас торговцем. Он шел во дворец, чтобы продать две человеческие жизни за одну.
У ворот дворца его остановила стража:
- А ну, осади! Куда лезешь?
- Я пришел получить пятьсот золотых, - тихо сказал Ань-дао и приподнял шелковый платок.
Стражник заглянул в корзину и, отшатнувшись, спросил:
- Что это?
- Голова преступника Сыма Гая.
Через минуту во дворце поднялся переполох. Первым из сановников прибежал Чэнь Жуй.
- Я знал Гая в лицо, - хрипло сказал он. - Покажи!
Вглядевшись, Чэнь Жун с облегчением выпрямился:
