Он вроде как хмыкнул. Я сел на камень, махнул ему рукой — мол, присаживайся, коли пожаловал, — и открываю свой мешок. Он присел — ей-богу, сидя выше, чем я стоя — прямо на снег. Я ему говорю — чудила, простудишься — он тоже рукой махнул — дескать, ни фига. Ну, как хочешь. Достал я бутерброды, дал ему, сидим, едим. Я-то жую, а он только в свой чемодан закинул, и привет. Что ему один бутерброд. Вот, заглотал, пошевелил бровями, наклоняется ко мне и вдруг говорит:
— Я ужасен. В глазах у меня горят злобные огоньки, да такие, что даже нет возможности разобрать какого эти глаза цвета.
— Знаю, знаю, — говорю я. — Я тоже читал эту статью. Ты ешь.
Он говорит:
— Интересные дела! Что это ты меня не ловишь?
— Что это мне, — отвечаю, — тебя ловить?
— А зачем ты сюда ехал?
Я сначала задумался, а потом с кручины великой возьми ему все и расскажи. Бывает так иногда — ни с того, ни с сего изольешь душу первому встречному непонятно зачем. Снежный человек отнесся к моим приключениям с сочувствием, даже опечалился и засопел.
— За что же, — спрашивает, — она его любит?
— Не знаю, — говорю, — наверное, за фанатизм. Есть такие женщины, которых хлебом не корми, только дай им одержимого, и чем чудней, тем лучше. У меня так не получается.
Словом, расстроился я окончательно, и даже зло взяло — ну что я тут сижу распространяюсь? Гляжу вниз, под обрыв — такая же чушка, может, даже больше, ходит взад-вперед по нашей контрольной полосе.
— Так, — говорю. — А это еще что такое?
Снежный человек хрюкнул — когда они смеются, то на хрюканье похоже — и объяснил:
— Это он следы оставляет, чтобы не обидно было, что зря ехали.
— Вам бы все дурака валять, — говорю я.
Пропало у меня настроение разговаривать и со снежным человеком, и с любым другим. Отдал я ему оставшиеся два бутерброда и пошел вниз, в лагерь. Спать. Он за мной.
— Слушай, — вдруг его идея осенила. — А вдруг ты меня поймаешь? Сразу тебе и почет и уважение — авось это на нее подействует?
Я прикинул так и сяк и отвечаю:
— Нет, не получится. Героем-то все равно он будет, торжество идей непризнанного ученого. А я так, слепой исполнитель.
Он поскреб лапищей затылок и мрачно кивнул.
— Чтоб, говорит, — черти взяли эту антропологию. Приходи завтра, мы тут посоветуемся, может, что-нибудь придумаем. И почитать чего-нибудь захвати.
Я сказал, что, мол, спасибо, только мне помочь, видно, никто не сможет, почитать принесу, на прощанье хлопнул его по плечу и пошел. То есть хотел по плечу, а получилось по ноге, но он понял.
В лагере мне устроили разнос за самовольную отлучку и погнали готовить ужин. И то хорошо.
Утром пошли смотреть следовую полосу. Там, ясное дело, как дивизия прошла. Что тут началось, боже мой. Все сияют, обнимаются. Ленка Аркадия расцеловала, словно он и есть снежный человек. Следы эти мерили, гипсом заливали и чего только ни делали. Елена даже на меня внимание обратила и говорит с восторгом:
— Нет, ты представляешь — пятьдесят два сантиметра! Просто не верится! Можно поздравить Аркадия Николаевича.
— Да, — говорю, — можно. Первый тост за родителей.
Она фыркнула и ушла. Аркадий издал указ — без разрешения и по одному из лагеря не выходить. Сам принялся наносить следы на карту. А я развернулся, взял восемь банок тушенки, бутылку водки, фотоаппарат, учебник экологии Одума и отправился опять в горы. Пробрался другим путем, смотрю — с гребня мне машут. Подхожу. Вся вчерашняя компания и еще двое прибавились — один такой же громила как и первые, второй поменьше — всего, значит, четверо, я пятый. Открыли банки, разлили водку — что там одна бутылка на пятерых, — но посидели очень хорошо. Они говорят — мы разделяем твою печаль, и сколько можем, окажем содействие. Я расчувствовался и отвечаю — спасибо, ребята, ничего не нужно, мне и этого хватит, четыре года отучился в институте, и за все это время никто вот так, по-человечески, со мной не поговорил. Этот мой старый знакомый отвечает: не дрейфь, мы все устроим. Конечно, добавил тот, что поменьше, идея снежного человека себя изжила, будем реалистами, но раз девушка так любит феномены — это ей организуем. Я сказал: ни боже мой, ничего не надо, мне и так хорошо, я просто рад вашему обществу. Потом мы сфотографировались на память — снимал тот маленький — а чтобы всем уместиться в кадр, пришлось меня немного подсадить. Свою «Смену» я им оставил в подарок — сказали, что проявят и напечатают сами.
Доели, допили, короче, в лагерь я попал уже в темноте. Никто со мной слова не сказал, а молча повели к шефу.
Судили меня очень красиво, при факелах. В глазах у всех горели огоньки. Шеф был прост и суров — ему очень нравится быть простым и суровым. Он не может отвечать за нарушителей дисциплины. Был договор, что после первого замечания из лагеря выставлять? Был. Значит, все; коротко и ясно. И никаких обид. Вид у Аркадия был очень торжественный и какой-то озаренный, словно у хирурга, отсекающего гангренозный орган. По-моему, он произвел на себя очень хорошее впечатление. Даже было жалко, что все так быстро кончилось.
